Авдей. Дитя хаоса - Anastasia Ponamareva

Нужно затеряться.

Узкий коридор жилого яруса. Темнее, грязнее. Тусклые лампы гудят под низким потолком, стены покрыты граффити и разводами сырости. Запах пота, дешёвого табака, кислятины. Пьяный крильт прошёл мимо, даже не взглянув. Стена — холодная, шершавая.

Из соседнего проулка — ритмичные звуки. Шлепки тела о тело, прерываемые женскими стонами.

Остановилась. Не могла не посмотреть.

Узкое пространство между двумя грузовыми контейнерами. Женщина — молодая, бледная, тёмные волосы в небрежном узле. Комбинезон спущен до пояса, обнажая худые плечи и грудь. Сзади — крильт, крупный, с жёлтыми глазами и когтистыми лапами на её бёдрах. Он двигался ритмично, тяжело, рыча на своём гортанном языке.

Она не молчала. Стонала громко, с придыханием, с теми интонациями, которые крильты принимали за искреннее удовольствие. Голова откинута назад, глаза полуприкрыты, на губах — лёгкая расслабленная улыбка. Руки опирались о контейнер, тело двигалось в такт его толчкам — не механически, а с отработанной податливостью.

Она делала свою работу. Или не работу. Или выбор. Или отсутствие выбора.

Я не знала. Я не могла знать.

Может быть, она пришла сюда сама. Может быть, это был единственный путь, который ей оставили. Может быть, она ненавидела каждую секунду. А может, ей было всё равно. Я не знала её истории. Не знала, что привело её в этот проулок. Не знала, хотела ли она этого или просто смирилась.

И это незнание было хуже всего.

Потому что я стояла и смотрела — и не могла сказать, вижу ли я жертву, выживальщицу, профессионалку или просто женщину, которая делает то, что должна, чтобы увидеть завтрашний день. И все эти варианты были возможны. И все они были одинаково страшны.

Я могла бы сказать себе, что она — жертва системы. Что её сломали, заставили, использовали. Или могла бы сказать, что она сделала свой выбор сама, как умела, как могла, и в этом её право. Но я не знала. И не имела права решать за неё.

Я — Авдей. Меня учили защищать. Но защищать от чего? От выбора, который она, возможно, сделала сама? От пути, который она, возможно, выбрала? От реальности, в которой у неё не было других вариантов?

Я не знала ответа.

А потом я поняла другое.

Это не нейтральный сектор. Это территория Совета. Здесь, под их защитой, под их флагами, под их законами, люди и не только идут на такое, чтобы выжить. Идут на большее. На худшее. На то, что даже даверсы не предлагают своим женщинам. Даверсы хотя бы честны — они говорят: «Мы — хищники, мы берём, мы правим». У них нет иллюзий, нет лицемерия. Они не называют рабство свободой и не прикрывают насилие заботой.

А Совет? А Орден? Они называют себя защитниками. Они вешают портреты героев и читают речи о свободе. Но здесь, в их тылу, женщины продают себя, чтобы не умереть с голоду. Дети рождаются в грязи, чтобы стать солдатами или контрабандой. Люди ломаются, предают, умирают — и это называется «цивилизация».

Чем мы лучше даверсов? Тем, что называем это по-другому? Тем, что верим в свою исключительность? Тем, что оправдываем жестокость красивыми словами?

Нет. Мы не лучше. Мы — те же самые. Просто даверсы не притворяются. Они говорят: «Мы — хищники, мы берём, мы правим». А мы говорим: «Мы — защитники, мы спасаем, мы строим». И при этом делаем то же самое. Просто прячем за флагами и декларациями.

Я смотрела на неё и не знала, что чувствовать. Не знала, жалеть ли её, уважать ли, презирать ли систему или её саму.

Знала только одно: я не хочу быть частью этого. Не хочу быть оружием, которое защищает то, во что не верит. Не хочу быть щитом для мира, который я не выбирала. Но я не знала, что хочу вместо этого. Не знала, есть ли у меня выбор. Не знала, смогу ли я когда-нибудь найти ответ.

Я сжала кулаки и пошла дальше. Не потому что нашла ответ. Потому что не могла больше стоять и не знать. И потому что каждый сам определяет свой путь. Даже если этот путь — проулок между контейнерами. Даже если этот путь — бегство с корабля, на котором тебя держали в клетке. Даже если ты не знаешь, куда идёшь.

---

Адреналин выветрился. На смену пришла леденящая трезвая ярость и животный, всепоглощающий страх. Он был здесь. Где-то здесь. Дыхание на затылке, холодный взгляд в спину.

«Омега-7» — не станция, а чудовищный многоуровневый улей. Сталь, неон, враждебная жизнь. Воздух гудел от тысяч голосов, скрежета машин, дребезжащей музыки. Запахи: жареное масло, выхлопы, озон, пот. Шершавая стена технического выступа, воротник куртки, стащенной с грузчика. Сжаться в комок, занять меньше места, стать невидимой.

Они ищут. Уже здесь.

Знакомых лиц не видно, орденской связи в эфире не слышно. Но чувствовалось: давление в воздухе, натянутость перед грозой. Вейл не побежит за мной с бластером — запустит механизм. Местные власти, обязанные Ордену. Наёмники, которым предложат кредиты за «потерявшуюся девочку». Информаторы на каждом углу. Описание уже разослано по всем каналам. Молодая, землянка, короткие тёмные волосы, глаза — выдают. Слишком дикие. Слишком много боли.

Отряд частных охранников прошёл мимо — шлемы сканировали толпу. Не за мной. Пока.

Укрытие. Не бар, не хостел, не место, где требуют идентификатор. Дыра. Место, куда не суются сильные мира сего. Крысиное право.

Память выдала обрывок карты станции, виденной мельком на мониторе Вейла. Нижние уровни. Инженерные палубы, системы жизнеобеспечения. Там, где текут трубы, гудит вентиляция, живут те, кого цивилизация не замечает. Там искать сложнее. Там свои правила.

Спуск — вечность. Каждый лифт, каждый трап — ловушка. Перебежками, в тенях, задерживая дыхание при виде униформы. Ворованный сканер пищал, показывая активность сканеров Ордена на верхних уровнях. Сеть затягивалась. Но здесь, внизу, сигнал слабее. Помехи от энергетических магистралей создавали слепые зоны.

Нужный сектор. Воздух гуще, насыщен влагой и запахом металлической пыли. Гул машин оглушителен. Свет тусклый, мерцающий, кое-где погасший. По узким проходам, заваленным ящиками и кабелем, сновали фигуры в промасленных комбинезонах. Никто не смотрел. У каждого свои дела и свои секреты.

Шла, пока ноги не подкосились, а в глазах не поплыли круги. Почти случайно: аварийный отсек, помеченный знаком биологической опасности. Дверь заброшена, замок сломан и заклинен в полуоткрытом положении. Внутри — теснота, запах старого металла и пыли. Груда списанных деталей, порванный брезент. И главное — никаких камер. Только щель