Инсайдер - Виталий Богданов

В коридоре хлопнула дверь. Кто-то сказал:

— Константин Сергеевич, машину ОБХСС во двор поставить?

— Ставьте у стены. ЕрАЗ не выпускать.

Голос я узнал раньше, чем человек появился в дверях.

Коричневая куртка была расстёгнута. Газеты и папки при нём не было; только тонкий кожаный портфель, который он держал под мышкой. Лицо оказалось обычнее, чем запомнилось: невысокий лоб, коротко подстриженные волосы, усталые глаза. Он посмотрел на меня без удивления.

Он опустил взгляд на мои ботинки, потом на внутренний карман и только после этого — в лицо. В таком же порядке смотрел мужчина с газетой у стеклянных дверей «Интуриста».

Сорокин отложил ручку.

— Костя, ты с первого курса так и не научился стучать.

— Я к тебе не в гости.

Он вошёл, прикрыл дверь ногой и кивнул на меня.

— Этого отпускай. Мелкая сошка.

Лейтенант убрал руку от лотка. Я оставил ладонь во внутреннем кармане.

Сорокин посмотрел сначала на Константина Сергеевича, потом на лейтенанта.

— Какая ещё сошка? При нём что-нибудь было?

Лейтенант заглянул в лист.

— Паспорт. Товара при нём нет. До досмотра не дошли.

— И не надо, — сказал Константин Сергеевич. — Он нам даже помог. По его маршрутам до нужных людей дошли. Сам чистый.

Он поставил портфель на край второго стола. На рукаве возле локтя темнела мокрая полоса от снега, и несколько капель уже упали на бумаги.

— Ещё раз попадётесь в такой компании — оформим по полной. Сегодня идите.

Сорокин откинулся на спинку стула.

— Ты ко мне распоряжаться приехал?

— Мне с тобой поговорить надо. Новый год где встречаешь?

— Здесь. С восьми вечера до восьми утра.

Константин Сергеевич усмехнулся.

— На курсе ты от дежурств бегал. Первого отоспишься и к четырём приезжай. Баню затоплю, салаты всё равно не съедим. Заодно про место поговорим. У нас после праздников человек уходит.

Сорокин перевёл взгляд на меня.

— Не при задержанных.

— Так отпусти задержанного.

Константин Сергеевич забрал портфель. У двери задержался.

— Михаил, ЕрАЗ пусть до утра стоит. Водителя отдельно пиши, он уже начал путаться.

Когда дверь закрылась, Сорокин ещё несколько секунд смотрел на неё. Потом взял мой паспорт со стола и раскрыл на первой странице.

— Интересный вы всё-таки человек, Андрей Викторович.

Я вынул руку из кармана. Деньги так и остались внутри.

Сорокин вернул паспорт.

— Идите. Но мы с вами ещё встретимся.

В коридоре Колю уже посадили рядом с Аркадием. Рафик писал объяснение у подоконника, прижимая лист ладонью. Когда я вышел из кабинета, он оторвался от бумаги. Аркадий перестал теребить ручку клеёнчатой сумки. Коля смотрел на меня так, будто я вышел не через дверь, а сквозь стену.

Я думал что-то сказать, но сержант шагнул между нами. Все трое проводили меня до выхода взглядом.

Возвращаться и требовать за Колю было нечего: я не знал ни статьи, ни человека, которому мог бы позвонить, а лишнее объяснение только связало бы нас крепче. Его сто девяносто рублей оставались долгом, но вытаскивать самого Колю из отделения я не собирался.

На улице стемнело рано. Я постоял у крыльца, потом отошёл к ограде и закурил. Папироса отсырела в кармане и тянулась плохо. Во дворе возле стены действительно стоял светло-серый ЕрАЗ с вмятым правым крылом. Рядом с ним двое сотрудников снимали номера с пломбы. Зелёного «Москвича» уже не было.

Конверт Бориса лежал на месте. Я проверил это один раз и больше к карману не прикасался.

До «Рижской» дошёл пешком. У входа продавали последние газеты; на стенде крупно стояло: «Сегодня открыта Калининская линия Московского метрополитена». Люди останавливались, читали заметку и тут же спускались вниз, будто поезд мог уйти без них.

Первый состав я пропустил. На втором доехал до «Проспекта Мира», перешёл на кольцевую и вышел на «Таганской». В переходе висели свежие указатели к «Марксистской», края жёлтой плёнки ещё отходили от стены.

Наверх никто не шёл. Поток сворачивал к новой станции.

На платформе было тесно, но не по-рабочему. Несколько человек держали фотоаппараты, детей ставили возле новой схемы, пожилые читали названия станций вслух. Женщина с ёлкой под мышкой несколько раз повторила: «Шесть станций», будто ей продали больше, чем обещали.

Я вошёл в вагон вместе со всеми.

Пахло новой краской, ёлками, мандаринами. На «Площади Ильича» почти весь вагон вышел, оглядел стены и вернулся обратно. На «Авиамоторной» люди запрокидывали головы к потолку. Мальчик возле двери спросил отца, успели ли построить линию специально к Олимпиаде. Отец поправил ему шарф и сказал, что строили для людей, а к Олимпиаде просто торопились.

На «Новогирееве» я не поднялся наверх. Перешёл на другую платформу, сел в обратный поезд и только тогда заметил, что пальцы больше не дрожат.

На «Марксистской» вышел вместе с семьёй, которая всю дорогу спорила, считать ли поездку прогулкой. На улице снег прекратился. По Садовому кольцу машины шли медленно, на крышах везли ёлки. Один мужчина нёс дерево верхушкой вперёд и при каждом повороте сметал снег с чужих пальто. Жена шла за ним и молча стряхивала иголки с рукава.

Я доехал до Площади Революции и вышел к ГУМу.

Света было меньше, чем в той Москве, которую я помнил. Никто не стоял посреди прохода с телефоном. Люди тащили торты в перевязанных коробках, банки горошка в сетках, бутылки шампанского в бумаге. Перед витриной с игрушечной железной дорогой мальчик тянул отца за рукав; отец держал по сумке в каждой руке и разворачивался целиком, чтобы посмотреть на маленький поезд.

У гастронома очередь загибалась вдоль стены. Из дверей выходили с сетками мандаринов. Я купил полтора килограмма. Бумажный пакет начал расходиться у дна ещё на улице, и пришлось разложить мандарины по карманам. Внутренний с деньгами я не тронул.

До Пушкинской дошёл пешком. Возле памятника женщина поставила сына на парапет и поправляла ему воротник перед снимком. Мальчик терпел, пока она застёгивала верхнюю пуговицу, потом показал фотографу язык. Мать этого не увидела.

Я сел на край скамейки и очистил один мандарин. Кожура лопнула легко; запах сразу перебил табак, мокрую шерсть райотдела и холодный металл лотка. Рядом две девушки делили список продуктов и никак не могли решить, кто достанет майонез.

В общежитие я вернулся затемно.

У вахты Лена разбирала авоськи. На столе стояли банки, картошка, яйца и два батона. Галина Петровна записывала, кто принёс