Инсайдер - Виталий Богданов

— Вот поэтому не надо было нашими руками каштаны из огня таскать. Сначала магазин выручить, потом на нас же всё и повесить. Один уже без работы остался.

— Смирнова никто не заставлял недостачу подписывать.

— Его трое в кабинете держали.

— Ты там был?

— Я потом его ведомость закрывал.

Борисенко взял стакан и покатал его между ладонями. За окном задним ходом прошла машина, коротко пискнул сигнал. Стёкла в рамах дрогнули.

— Хорошо, — сказал он. — Все теперь честные. Ты честный, Смирнов честный, новый учётчик самый честный. Один я дурак.

— Про дурака никто не говорил, — сказал Сашка.

Борисенко повернулся к нему.

— А ты у нас вообще когда говорить начал?

Сашка открыл рот, но Витя положил ладонь ему на плечо и слегка нажал.

— Хватит.

— Это ты мне?

— Обоим. Тридцать первое сегодня.

Борисенко допил. Теперь он поставил стакан осторожно.

— Вот и я о том же. Пришёл поздравить.

— Поздравил, — сказал Витя.

Дверь открылась без стука.

Юля остановилась на пороге. На ней была белая юбка до середины икры, белые сапожки и короткий полушубок нараспашку; под ним виднелась ярко-красная блузка. В одной руке она держала блокнот, в другой — несколько плоских бумажных пакетов.

Она оглядела стол, стаканы и Борисенко в пальто.

— Я не помешала?

— Мы уже заканчиваем, — сказал Борисенко.

Он натянул шапку на лоб и пошёл к двери. Юле пришлось посторониться.

— С Новым годом, Юлия Сергеевна.

— И вас.

Борисенко вышел. Юля проводила его взглядом, потом посмотрела на нас.

— А чего у вас так весело, что даже из коридора страшно заходить?

Сашка поднял термос.

— Глинтвейн кончился.

— Теперь понятно.

Она вошла и закрыла дверь ногой.

— Громов, подойди. У меня для тебя официальное награждение.

— За что?

— За выдающиеся заслуги перед дошкольным населением района. И отдельно — за танцы.

Сашка сразу повернулся ко мне.

— Вот про танцы поподробнее.

— Тебя там не было, — сказала Юля.

— Поэтому и прошу поподробнее.

Она выбрала из пакетов один и протянула мне.

— От дирекции. За две ёлки. Двадцать рублей новогодней премии. Галя уже расписалась.

Внутри лежали две десятки и открытка с профилем оленя. Я взял ручку и расписался в блокноте.

— А рукавицу нашли, — продолжила Юля. — Воспитательница утром принесла. Лёля велела передать, что ты был лучший Дед Мороз.

— Второй раз, — сказал я.

— Нет, вообще лучший. А она Дедов Морозов повидала много.

Сашка медленно поставил термос на стол.

— В каком смысле много?

Витя отвернулся к шкафу, но плечи у него поднялись.

— В прямом, — сказала Юля. — У неё каждый год новый.

Сашка посмотрел сначала на неё, потом на меня.

— Андрюха, тебе надо было ещё одну ёлку брать. Для закрепления результата.

Я закрыл лицо руками.

Витя всё-таки засмеялся. Не громко — просто сел обратно на край стола и провёл ладонью по усам.

Юля защёлкнула блокнот.

— Степанов сегодня вышел, так что можешь не прятаться. До следующего Нового года свободен.

— А танцы? — спросил Сашка.

— Танцы по отдельному графику.

Она забрала со стола ручку, которой я расписывался, и направилась к двери.

— С наступающим.

— И тебя, — сказал Витя.

Юля открыла дверь, но задержалась.

— Громов, открытку не выбрасывай. Там с обратной стороны Галя тебе что-то написала.

Я перевернул открытку. Под оленем синими чернилами стояло: «Спасибо за спасённый праздник, дедушка! Не забывай про внучку. И номер телефона».

Когда я поднял голову, Юли в коридоре уже не было.

Сашка перегнулся через стол.

— А я говорил: лучший танцор и лучший Дед Мороз. Универсальный мужчина.

Я бросил в него мандаринкой. Он поймал её двумя руками и спрятался за Витю.

Из конторы я позвонил Насте. Трубку она взяла не сразу. На заднем плане гремела посуда, кто-то дважды позвал её по имени.

— Слушаю.

— Это я.

— Андрюша, я узнала. Мы сегодня до одиннадцати, а то и до двенадцати. Потом зал убрать, посуду пересчитать, пока домой доберусь… Давай завтра. Или второго.

— Я могу подъехать поздно.

— Не надо. Я всё равно не выйду. Давай завтра.

Кто-то снова позвал её, уже ближе.

— Мне пора. С Новым годом тебя.

— И тебя.

Она положила трубку.

Домой почти никто не спешил. В красном уголке работал телевизор, но перед ним не сидели. Звук праздничной программы тянулся по коридору вместе с голосами из бухгалтерии. Витя ушёл раньше — его ждали жена и сын. Сашка остался до трёх, доедая салат прямо из банки.

Я вышел без четверти три. Мороз усилился; дым из труб поднимался вверх почти без ветра.

В общежитии пахло варёной картошкой, селёдкой и горячим утюгом. Из актового зала тянуло музыкой. По лестнице носили стулья, на площадке две девочки в одинаковых белых бантах делили хлопушку.

Я поднялся к себе. До вечера успел поспать, привести комнату в порядок и сходить в душ. Около девяти разложил на кровати чистую рубашку, тёмные брюки и пиджак. Пока застёгивал манжету, в дверь постучали один раз и сразу открыли.

Лена остановилась на пороге.

На ней было тёмно-зелёное платье, которого я раньше не видел: закрытое у шеи, приталенное, с узкими рукавами и мягкой юбкой чуть ниже колен. Волосы она подняла и закрепила на затылке; несколько прядей выбились возле висков. В одной руке держала бутылку шампанского, в другой — две тарелки под салфеткой.

— Ты ещё не готов?

— Почти.

— Я за тобой. А это забрала заранее, пока Петрович не разнёс всё по столам.

Она вошла и поставила тарелки на стол. В коридоре послышались тяжёлые шаги. Петрович появился со свёрнутой скатертью под мышкой и сеткой с бутылками.

— Пойдёмте вниз. Столы сдвинули, Галина Петровна уже считает людей.

— Сейчас, — сказала Лена.

Петрович посмотрел на меня.

— Через десять минут зайду ещё раз.

Он ушёл к лестнице, задевая сеткой стену.

Лена прикрыла дверь и посмотрела на тарелки.

— Может, не пойдём?

Я повернул ключ. Она сняла туфли и поставила их возле батареи.

— Воротник поправь, — сказала она.

Я поднял подбородок. Лена расправила воротник пальцами, потом провела ладонью по щеке и остановилась у виска, где над бровью оставалась жёлтая полоса.

— Ещё видно.

— Пройдёт.

Она посмотрела мне в глаза. Я положил