Император Пограничья 31 - Евгений И. Астахов

водяной столб принял в себя чужую магию. Гул, державшийся над степью, оборвался. Колонна просела вдоль всей длины и рухнула, выплеснув разом всё, что несла. Брызги ещё падали на соль, когда по каменному жёлобу ушёл в степь последний поток.

Расчёт Монтескьё, произведённый задолго до этого утра, оказался трезвым и грязным.

Приказ звучал ясно: погасить магию Платонова. Увидев её перед собой, он поднял руку и выпустил заряд на глазах у сотни с лишним человек, стоявших с трёх сторон. В донесении каждое слово ляжет правдой: приказ исполнен, попытка сделана, нужного результата добиться не вышло. Перед герцогом он чист по закону, если не по совести, упрекнуть его не сумеет никто, а значит, дело против младшего брата, заведённое ещё весной, останется лежать в канцелярии.

Повязали его буквально через две секунды. Двое дюжих бойцов метнулись к нему с боков, а третий подсёк ноги, и барон упал лицом в соляную корку, не сделав ни одного движения, чтобы защититься. Забившаяся в рот соль резала щёку. Слушая, как над полем опять поднимается шум, он лежал и думал о жизни. Что с ним сделают русские, Монтескьё не загадывал: хуже того, что с ним сделали в Париже десять лет назад, придумать было трудно. Впервые за эти недели он лежал и никуда не спешил.

* * *

Топор шёл сверху наискось, и я начал смещаться раньше, чем Абулхаир завершил движение.

Ни на что, кроме этого удара, меня в ту секунду не хватало. Жёлоб тянул из меня свою долю силы, левая рука висела мёртвым грузом, и на разрыв дистанции времени не оставалось: меня хватило только на полшага в сторону и подставить камень под чужое лезвие. Тогда краем глаза я и поймал голубое свечение.

Оно взметнулось со стороны зрителей, и я не понимал ни что это, ни кто его выпустил. Уклоняться пришлось сразу от двух ударов: от топора, и от заклинания. Доведя манёвр до конца и скользнув под руку степняку, я выпрямился, отпрыгивая назад, и только тут сообразил, что вторую половину манёвра проделал впустую.

Аквамариновый огонь летел вовсе не в меня. Его траектория прошла выше, закончившись в водяном гейзере. Давление на камень пропало, и я отпустил жёлоб, впервые за эти минуты сняв с себя ментальную нагрузку.

Пламя я опознал сразу: эфиромантия.

Коршунов искал этого человека с того дня, как чужой маг погасил иллюзию Аронова при высадке армии, и, потратив на поиски немало времени, принёс искомое. Соглашаясь драться при свидетелях, я уже знал, кто стоит в задних рядах, и публичным поединком в том числе рассчитывал вынудить его вмешаться. Человек, которому платят за то, чтобы гасить чужую магию, не упустит случая сделать это в открытом поле, где другой Архимагистр завершит за него грязную работу. Приманка сработала, он не выдержал и вмешался.

Не предвидел я другого: погасил он не мою магию, а водяной столб гидроманта.

— Следующему, кто полезет в этот бой, — выругавшись на своём наречии, рявкнул хан так, что его услышали все, — я голыми руками оторву голову!

Топор он опустил, и бой встал на паузу.

— Твой человек, князь?

Вопрос законный. Погасили магию фон Редерна, а не мою, и со стороны вывод напрашивался один.

Я усмехнулся.

— Вообще-то из вашей команды, — и кивнул в сторону француза.

Его уже спеленали. Расставленные по краю площадки с самого утра, гвардейцы стояли там не для украшения: барона взяли быстро, без суеты и без единого удара, и никто из зрителей не сделал ни шагу ему на помощь. По рядам собравшихся пошёл гул, и разногласий в нём не слышалось. Вмешательства в чужой поединок здесь не одобрял никто, ни степь, ни Псы, ни мои бойцы.

— Продолжим, — крутанув клинком, бросил я и активировал Каменную поступь.

Утопив ступни в почве на пару сантиметров, я припустился прочь на большой скорости, и площадка осталась за спиной. Вывод напрашивался сам: из толпы в поединок вмешались один раз, значит, могут и второй. Значит, стоит сменить арену. Вместе с площадкой исчезало и то, что сдерживало меня всю первую половину: рядом больше не стояли люди, и, перестав считаться с ними, я мог наконец перестать сдерживаться.

Двое сорвались следом и с первых же шагов не дали мне оторваться. Отпустить меня означало проиграть, позволив мне подготовить для них какую-то ловушку. Другого пути к победе у них уже не осталось: только положить меня здесь.

Понимая, что с гидромантом проще биться вдали от воды, я пытался углубиться в степь, но противники отсекали мне эту возможность. Ускоренный духами Абулхаир поднимал за собой пыль сплошной полосой, постоянно атакуя меня и вынуждая отклоняться к реке. Скользящий на водяном диске Освальд действовал иначе. Всякий раз, как я забирал влево, в степь, соль под ногами темнела и расползалась: немец поднимал воду к поверхности, а геомант на размокшем грунте держится хуже, чем на сухом. Уплотнить его — секунда работы, и этой секунды мне не давали: хан висел на хвосте и бил без пауз. Сухая дорога оставалась одна, и вела она к реке.

К Волге мы вышли меньше чем за минуту, а дальше бой ускорился настолько, что отдельные движения глаз обычного человека уже не различал.

Первым не выдержал берег.

Горный гнев заставил землю выбросить целое поле каменных копий на три сотни шагов по всей длине отмели, вспоров дёрн и отбросив в воду верхний срез берега целиком. Фон Редерн пустил в дело то, что лежало рядом. Волга встала стеной во всю ширину берега, и страшил в ней уже не сам поток, а его вес. Я увёл эту массу грядой в форме жёлоба в сторону и вниз, в старицу[1], где удар разнёс дамбу, простоявшую сто лет.

Дальше прежний берег исчез. Волгу рвануло вбок, и ревущий поток принялся резать новое русло через пойму, заливая ивняк и выворачивая его с корнями. Я натравил на оппонентов Земные пасти сотнями, и там, где барон только что стоял, из стремительно размокающей почвы вырвались каменные челюсти; он ушёл с линии, а они сомкнулись впустую и остались торчать из грязи. Из воды в ответ ударили водяные валы, смыкающиеся с силой пресса, и возникло их разом столько же, сколько я создал челюстей.

Освальд переключился на реку, а меня оставил тварям, поднятым из воды. С полдюжины конструктов без глаз и без формы рванули за мной по берегу, пока он пытался удержать Волгу. Рубить их не