Император Пограничья 31 - Евгений И. Астахов

Я дал ему последний шанс, решив, что следующей поблажки не будет. Если противник не способен принять поражение и дарованное ему милосердие, он никогда не станет союзником, а потому оставлять в живых его опасно.

— Ты начал этот бой ради денег для вдов и сирот, хан. Мёртвым ты им не привезёшь ничего. Опустишь оружие, и я сделаю так, что через пять лет вся степь забудет про голод и перестанет терять тысячи жизней на каждой Волне.

Я намеренно назвал Гон именно так, демонстрируя, что знаю их культуру.

Он молчал.

Пауза затянулась. Абулхаир не подбирал слова. Он решал, с какой из двух потерь сможет смириться. Выбирать ему приходилось между двумя.

На одной чаше лежала смерть, которой он ничего не покупал. Его сородичи оставались без денег, жуз без хана, семья без отца, мужа и брата, а степная граница без единственного человека, способного встать костью в горле возле их Твердыни на пути Бездушных.

На другой лежало унижение: склонить голову перед тем, кто только что держал его жизнь в руке и выпустил, а потом годами слушать, что об этом говорят в каждом стойбище от Урала до Балхаша. Песни живут дольше правителей, и он это знал лучше меня.

Мой противник искал, на какой чаше лежит честь, и не находил её ни на одной.

Я видел, как под скулой у него дважды дёрнулась мышца. Остатки энергии покидали его отпущенные за ненадобностью, и с каждым мгновением он делался меньше и старше. Побелевшие на топорище пальцы разжались, потом сжались опять, и я успел подумать, что сейчас он рванёт железо на себя и выберет смерть, потому что умереть в бою ему проще, чем самому назвать себя побеждённым.

Абулхаир… разжал пальцы, и топор с треском упал на лёд.

[1] Старица — полностью или частично отделившийся от реки участок её прежнего русла, который со временем превратился в отдельный бессточный водоём.

Глава 18

Русский князь, следуя примеру хозяина шатра, ел руками.

Бешбармак принесли на широком гостевом блюде: тонко раскатанное тесто, сваренное в бульоне, поверх него ломти конины и кольца лука, размягчённые в жиру. Дым очага оставил на еде лёгкую горьковатую ноту, хорошо ложившуюся на жирное мясо. Название своё, «пять пальцев», бешбармак оправдывал: брали его руками, подхватывая тесто вместе с мясом, и Платонов не спрашивал, где ложка. Сорпу, поданную отдельно в пиале, он выпил прежде, чем взяться за мясо. Горячая еда согревала иначе, чем огонь, и после утра, едва не ставшего для него последним, Абулхаир это ценил особенно.

Ел гость правой рукой. Левая лежала у него на колене, и за всё время он ни разу не потянулся ею ни к блюду, ни к пиале. Левое плечо ему несколько часов назад разорвал сам повелитель Младшего жуза. Рука, подлеченная княжеским целителем, слушалась плохо, и каждое движение это выдавало: не в силах поднять её к блюду, князь наклонялся ниже, чем требовалось. Хан видел и молчал, гость не жаловался.

Разговора не начинал никто.

Абулхаир сидел напротив, на кошме[1], и поглядывал на человека, с которым утром бился насмерть. Своих нукеров он отослал ещё до того, как русский вошёл, и в шатре стояла тишина, в которой слышалось, как снаружи переступают кони. Шатёр, как и халат, выглядел просто: войлок, кошмы, очаг посередине, оружие на стене и ни одной вещи для красоты. Топор висел на своём месте, и предводитель Младшего жуза не обращал на него внимания. Сам он ел мало. После утреннего боя тело налилось тяжестью, напомнив Абулхаиру, сколько лет он уже прожил.

До сегодняшнего утра он знал о человеке напротив то же, что и все: молод, силён, удачлив. Каждое из трёх слов стоило дорого, и ни одно не объясняло того, что эйдоломант видел утром. Мощь князя оказалась чудовищной, но это лишь полбеды: в теснине при высадке чужой армии Абулхаир уже почувствовал её на собственной шкуре. Хуже другое. Этот человек оказался хитёр на манер Алдар-Косе[2] из сказок, которые хану рассказывали в детстве у очага: там, где все видят драку, он думает на несколько ходов вперёд, как при игре в шатра́ндж[3], и выясняется это только после того, как всё кончилось. Теперь иначе вспоминался и эпизод у реки. То, что в бою выглядело удачей князя, оказалось частью замысла, заложенного ещё до первого удара. Такой вывод хану не нравился. С сильным противником хан знал, что делать. С таким приходилось опасаться уже не удара, а следующего хода, чтобы незаметно для себя не стать фигурой в его партии.

Слуга внёс пиалы с чаем и горку баурсаков, обжаренных в жиру. Платонов принял пиалу. Поблагодарил он просто: всего два слова хозяину дома, без снисходительности победителя к проигравшему.

Отпив, гость посмотрел на хозяина поверх пиалы.

— Заставил ты меня попотеть, хан. Давно я так не выкладывался.

Абулхаир засмеялся и покачал головой. Смех быстро оборвался, и в груди от него отозвалась боль: рёбра помнили тяжесть чужих ударов.

— Утром ты хотел снять мне голову.

— А ты мне, — не остался в долгу собеседник.

— И вот сидим. Чай пьём…

— Командиры двух армий, — согласился князь. — Мы с рассвета друг друга убивали. Расскажи кому, не поверят.

— В степи поверят. У нас и не такое бывало.

Хозяин шатра отпил чаю. С этой минуты в разговоре не осталось победителя и проигравшего. Почувствовали это оба, и никто не сказал об этом вслух.

К делу князь перешёл после второго глотка и начал не с того, чего ожидал Абулхаир.

— Про пропавшую казну Вадбольского говорить не станем, — сказал Платонов. — Ты её не получишь, и оба мы знаем почему. Я предлагаю другое.

Он заговорил о Реликтах. Степь собирала их всегда: в курганах, на местах старых Волн, там, где легли твари и где земля после них рождает не сорную траву, а ценные ресурсы. Не имея ни заводов, ни мастеров для переработки, степь сбывала весь ярмарочный товар за треть стоимости перекупщикам, знавшим, что с ним делать. В Гавриловом Посаде, Владимире и Угрюме работали заводы и лаборатории, а покупателей на такой товар всегда хватало с избытком.

— Ваши Чернотравы у меня пойдут на лекарства и алхимические составы, — объяснял князь. — Ваши Пустодрева пойдут на дорогие артефакты, за которые в Содружестве и за его пределами платят