Император Пограничья 31 - Евгений И. Астахов

Хан слушал, и два чужих примера складывались в один узор. Узнал он его раньше, чем Платонов договорил: третий пример он сам помнил из истории степи и рассказывал в этом же шатре Вадбольскому, когда тот ещё был жив.

— Великий хан.

Слова эти степняк произнёс медленно, и оба знали, о ком идёт речь.

Платонов ждал.

— Чингисхан собрал не большую часть степи, а всю, какая была. И после этого погиб в походе, но не от польских полков. Его выпили собственные нукеры, поднятые Кощеем. Домой пришёл один из десяти, могилы у него нет, и всё, что он собрал, рассыпалось за одно поколение.

Астраханскому князю он рассказывал эту историю, объясняя, почему его сотни не станут долго стоять лагерем на чужой земле. Сейчас человек напротив заставил его увидеть в той же истории совсем другой смысл.

— У нас так и есть, — согласился Абулхаир. — Хан, за которым всерьёз начинает идти степь, слишком часто гибнет от предательства. Над нами это висит, как рок.

Он помолчал.

— А если за всеми этими распадами стоит одна воля, следующим она ударит по тебе. Ты снова собираешь княжества воедино.

— Знаю.

Русский князь ответил коротко, и по одному этому ответу Абулхаир понял: победитель давно об этом знал и сам поставил себя в этот ряд.

— Того, кто не даёт людям объединиться, я считаю властелином Бездушных, — сказал князь. — Причина простая. Вместе люди становятся для него угрозой, порознь ему не страшны: раз в двадцать лет он их выкашивает, и этого ему хватает. Значит, разбить его можно только сообща.

Он подался вперёд.

— Я хочу, чтобы к тому дню рядом со мной стояли лучшие всадники Орды. Вот это, хан, будет битва, которую запомнят на века и о которой напишут песни. И петь их будут даже через тысячу лет.

Абулхаир умел сохранять бесстрастное выражение, голос тоже ничего не выдавал, а в груди под халатом вспыхнуло знакомое возбуждение перед большим делом, и он почувствовал, как жар пошёл по шее вверх и как пальцы правой руки сжались на пиале. Песни он помнил все, какие пели у очага в его детстве, и ни в одной из них не было битвы, о которой поют через тысячу лет.

Согласия он не дал: такие вещи за чаем не решают.

— Благодарю за откровенность, князь, — Абулхаир отставил пиалу. — Начнём с торговли. Насчёт Среднего жуза я подумаю.

— Подумай, — согласился Платонов. — Только не тяни. На войне, как и в мирной жизни, часто решает не сила, а момент. Чужим провалом пользуются, пока от него не оправились. Через полгода Средний жуз потери, конечно, не восполнит, а вот шататься перестанет, и подмять его станет куда труднее.

Детали торговли они согласовали тут же, за чаем: где принимать товар, кто его повезёт, с какого сезона начинать торговлю и какие рода собирают больше Реликтов, чем остальные.

О клятве и союзе не заговорил никто, и эйдоломант отметил, что гость не попросил ни того ни другого. Платил Абулхаир не обещанием, а собственной заинтересованностью: пока шла торговля, воевать с Угрюмом ему было невыгодно.

Вслух он сказал две вещи и больше к ним не возвращался.

— Жизнью я обязан тебе. И повода сводить счёты с Угрюмом у степи больше нет.

Он положил правую ладонь на сердце.

— Долг я верну. Слово хана.

Платонов кивнул, и оба поднялись.

* * *

Донесение барон фон Редерн писал в тот же вечер, уже на корабле, при лампе в отведённой ему каюте, и впервые за неделю он знал, что писать.

Целый флот арендованных кораблей вышел из дельты затемно и лёг курсом на Баку. Псы разместились по отведённым им помещениям; раненых устроили ближе к медикам, груз и снаряжение закрепили на случай качки. Всем этим занимался Кирхнер, и Освальд не вмешивался: оберст знал своё дело. Сам барон, сменив залитый грязью и кровью мундир на чистую одежду, сидел за узким столом над листом.

В ушах у него до сих пор стоял звон. Перепонки целитель компании залечил за четверть часа, но звон не исчез, и Освальд знал, что продержится до утра: так уже случалось в Африке после близкого взрыва, и тогда звон тоже прошёл только на другой день. Писать он не мешал. Мешала правая рука, и тут целитель помочь не мог: стоило вспомнить, как раскалённое железо прижали к руке через мокрое сукно, пальцы снова сводило.

Войдя без стука, Кирхнер доложил, что на борту порядок, раненые устроены, люди на местах. Барон кивнул, не поднимая головы. Оберст постоял, посмотрел на исписанный лист, ничего не спросил и вышел. За двадцать лет Бертольд ни разу не задал лишнего вопроса, и лидер Железных псов ценил эту привычку не меньше, чем его умение считать потери.

Замер удалось провести.

Первая страница вышла сухой, как и требовалось: ранг, резерв, школы, способы защиты, продолжительность боя и исход. Ранг: Архимагистр, третьей ступени. Резерв: к концу боя не исчерпан, и гидромант написал почему. Школы: геомантия и металломантия; заморозку даёт клинок, а не сам маг. Дальше по порядку шли использованные заклинания Платонова, и, перечисляя их, фон Редерн не пропустил ничего из того, что видел сам. Защита: щиты из различных типов металла и камня, уход под землю. Способ победы.

Перечитав страницу, немец убедился, что ни одного оценочного слова на ней нет.

Одну строку он оставил намеренно, и она ломала весь ровный тон. Противников Платонов не убил. Он заставил их признать поражение. Чтобы заставить двоих магов такого калибра сдаться, силы требуется больше, чем для убийства, и всякий, кто читает такие бумаги, понимает это сам. Барон комментировать не стал.

Следом он добавил вторую строку, тоже без оценки. Обоих победитель зачем-то пощадил. Значит, он достаточно расчётлив, чтобы и в большой войне продолжать вести свою игру.

На этом итог кампании подвёл тот, кого для этого и нанимали.

В какой-то момент Освальд отложил ручку. Факты он изложил; своё мнение о человеке напротив оставил при себе.

Русский князь поразил его трижды, и всякий раз иначе. Как правитель он развалил коалицию из пяти участников, не пойдя ни на один штурм. Как военачальник он сам привёл армию туда, где всё и решилось, и сделал это так, что наёмник, двадцать лет угадывавший чужие замыслы, не почувствовал никакого подвоха. А