Когда снега накроют Лимпопо - Евгения Райнеш

У меня оставалось часов пять до завершения «банкета», чтобы в одиночестве хорошенько поразмыслить над последней поступившей информацией. Самое главное я понял — на Митрича напал Феликс. Непостижимый повелитель кошек, плодовитый и «генноиспорченный». Скорее всего, пришло мне в голову, бабАня пошла в зоопарк ночью вслед за своим внезапно объявившимся любовником, стала свидетельницей их ссоры с Митричем. А когда поняла, что ветеринара уже не спасти, резанула скальпелем по горлу: скрыть следы.

Это было самое стройное и логичное объяснение. Пазл сложился у меня в голове. Тави могла уже возвращаться. Вот только как ей об этом сообщить?

Набрал Гаевского. Он ответил не сразу, а когда я, наконец, после долгих гудков услышал его голос, мне показалось, что управник задыхается.

— Ты где сейчас?

— Я в машине, — сообщил Гаевский. — Еду.

— Куда?

— Туда, где должен появиться Верфелис!

— Кто? — я уже понял, но продолжал задавать вопросы по инерции.

— Черт побери, ты чем слушал? Верфелис — повелитель кошек.

— Всех? — почему-то удивленно выдохнул я.

— На всем земном шаре, — сказал Юлий. — Всех кошачьих… Тигров, львов, леопардов…

— Рысей, — непроизвольно добавил я, чувствуя щемящую тоску за грудиной.

— Рысей, — подтвердил Гаевский. — Слушай, сейчас не время для долгих приятных бесед. У тебя что-то важное?

— Очень, — сказал я. — Ты куда направляешься?

— Все туда же, — кажется, Гаевский уже злился. — Только не вздумай ехать за мной. Все важное, что ты хочешь сказать, явно может подождать…

— Митрича убил…

Управник прервал меня:

— Верфелис! То есть Феликс. Сулена сплела сети, но, боюсь, он слишком силен, и паутина потворы его долго не удержит… Прости, я очень спешу. У тебя — все?

Он не дождался моего ответа и отключился.

Я знал, куда едет Гаевский. А вот что он собирается делать, было совершенно непонятно. Тем не менее вызвал такси и поехал к заброшенному особняку Оленева.

Когда машина свернула с трассы на уже знакомую «гравийку», ведущую через лес к воротам, во мне поднял голову внутренний протест. «Какого черта!» — тоскливо подумал я. — «Почему опять здесь?».

Будь моя воля, я навсегда бы забыл этот жуткий особняк.

— Вас подождать? — вдруг участливо спросил таксист, принимая деньги. — Когда стемнеет, сюда вряд ли кто согласиться поехать на вызов.

Пиканта Гаевского стояла у ворот, я не ошибся.

— Мой знакомый здесь, — я кивнул на красное авто.

Таксист пробурчал что-то неразборчивое. Может, давал совет побыстрее сделать ноги из этого мрачного места, может, принял меня за бандита, приехавшего на сходку подельников. Я не разобрал.

Знакомым путем — через дыру между погнутых прутьев — я проник на территорию особняка. И едва сделал несколько шагов вглубь заросшего парка, сразу понял: здесь что-то изменилось. Нет, с виду все оставалось на своих местах, как и помнил с прошлых визитов. Стало другим ощущение. Если раньше особняк казался мертвым, выдохшимся, обескровленным, то сейчас в пространстве разлилась какая-то яростная энергия. Странное состояние — в мои жилы вливалась сила, заставляя сердце интенсивно колотиться, а ноги — двигаться быстрее, но ее оказалось столько много, что я задыхался. Словно после обильного застолья, когда ешь уже в полуобморочном состоянии не от голода, а из-за того, что безумно вкусно. Желудок стонет от невозможности вместить все в себя, голова раскалывается, тебя начинает клонить в дурманный сон и одновременно тошнит.

От напряжения скрипнули зубы. Я с трудом плелся сквозь нереально густой воздух, убеждая себя, что это все из-за влажности, пропитавшей почву под тесно сдвинутыми кронами, и из-за тумана, которого я не видел, но это не значило, что его не было. В глубине души сквозь все разумные доводы вызревало: «Он сердится. Это его гнев». Кто — он? Глубина моей души не объясняла, полагаясь на догадливость ее же поверхности.

И еще… Странная духота сопровождала скученность атмосферы. Такого давящего тепла по всем законам природы не могло быть в вечно тенистых аллеях.

Я точно знал, куда идти. Не только из-за того, что уже бывал здесь. Становилось все жарче по мере моего приближения к ветлечебнице. Как в воплотившейся реальностью игре «холодно-горячо». Когда я подошел совсем близко к стене, за углом которой скрывался погреб, ведущий в подземелье, со лба уже градом катился пот.

Управник что-то говорил про Сулену. Она сплела сети, так он сказал. По телу сквозь неприятный сырой и горячий озноб прошли сладкие мурашки от воспоминаний о прекрасном свете, исходящем от нее в этом погребе.

Сейчас он был открыт, трухлявая балка, перекрывавшая его ранее, валялась довольно далеко от входа, словно кто-то мощный, не глядя, отбросил ее, мешающую ворваться в святая святых Митрича. Я осторожно заглянул в проем, и на меня пахнуло острым жаром. Ни Сулены, ни Гаевского в обозримом пространстве не наблюдалось.

Я вздохнул и поежился. Придется лезть туда. Весь организм сопротивлялся: ноги стали ватными, руки — непослушными, а разум ясно подавал сигналы: «Шуруй отсюда, ничего хорошего тебя в этом подземелье не ждет. И разве Гаевский просил приехать? Кто сказал, что ему нужна помощь? У него есть потвора, которая явно надежней и сильней, так ведь?».

Все мои органы сопротивлялись, но какая-то, совершенно лишенная инстинкта самосохранения струнка в самом центре души, стойко звенела: «Ты же не хочешь жалеть потом всю жизнь, что струсил в единственный, может, в твоей судьбе момент, когда обстоятельства требовали проявить настоящее мужество?».

Это была очень глупая и пафосная струнка, но я никак не мог заглушить ее свербящий звон.

Чтобы она замолчала, я, тяжело вздохнув, полез во тьму и неизвестность. Исключительно только поэтому.

Я споткнулся в самом низу лестницы на пороге лаборатории. Замер от увиденного, не в состоянии решить: немедленно ли убегать назад, или влиться в происходящее.

Потому что в кромешной темноте в самом углу помещения скорчился в странной позе силуэт. Я такого никогда в жизни не видел наяву: темный сгусток, очерченный по краям тонкой линией красного мерцающего света. Зловеще кровавым обрисовывалось гибкое длинное тело. То ли руки и ноги, то ли лапы. Чуть вытянутый звериный череп с круглыми ушами, неестественно высоко для человеческих торчащими на голове.

По всем признакам я видел абрис зверя, но какое-то шестое чувство настаивало: это существо, застрявшее между зверем и человеком.

«Феликс. Верфелис», — пронеслось в голове с удивительным запозданием: кто же еще это мог быть?

Он скорчился настолько странно, так как явно что-то искал. Длинное гибкое тело свернулось в позе непривычной для зверя; руки, еще не до конца оформившиеся из лап, перебирали крупные камни, которыми были