Когда снега накроют Лимпопо - Евгения Райнеш

вмешательство в основу существующего принесло такие себе результаты. Один мальчик погиб, второй превращаться не перестал, но во время «человеческой фазы» становился идиотом. Удивительно. Тор — очень мудрый лев, на самом деле. С таким человеческим и даже…

Я замялся, вспоминая разговор двух девочек на полянке возле детской площадки.

— Взгляд у него был гипнотический, — произнес, наконец. — А вот Артур… Ни малейшего проблеска ума, не то что магии. Хотя наверняка Митрич не успел довести свои опыты до логического конца. А что там должно было получиться, мы теперь никогда не узнаем.

— Зато мы почти уверены, что до Феликса дошло каким-то образом происходящее. И я думаю… Кажется, в этом сыграла немаловажную роль твоя Тави.

— Что⁈ — поразился я.

— Помнишь, я говорил, о драке, которую затеяла летавица много лет назад в сторожке?

— Так она поссорилась с Митричем?

Управник кивнул:

— Именно с ним. Я читал материалы дела. Тогда еще никто и не предполагал, что в Литвинове есть часть потворы. Он числился в разбирательстве, как исконный человек, егерь.

— Какой егерь? — удивился я.

— Ну, наверное, он и выстроил сторожку в лесу, потому что работал егерем. Кто знает? Не будет служба управников заниматься каким-то человеком, сидящим в глубокой чаще. Разбирались именно с летавицей, не обратив внимания на ее оправдания.

— И что Тави говорила в свою защиту?

— Что егерь выжег какими-то ядовитыми веществами прекрасный лес вокруг своей сторожки. Якобы там с незапамятных времен отдыхали летавицы — а они очень трепетно относятся к лесам, это их истинное место пребывания. А Литвинов принялся проводить опыты, и находиться там чистым существам стало невозможно.

— Ну, Тави, — поразился я. — Никогда не думал, что она такая бойкая в отстаивании общественных интересов. Нет, свою выгоду она знает точно, но вот в роли выразительницы народного гнева никогда не мог ее представить.

— Наверное, тут совпало личное и общественное, — улыбнулся Гаевский. — Только случилась даже драка с членовредительством, и поругались они всерьез и надолго. Конечно, я сначала не связал того Литвинова с нынешним. Кто мог подумать, что это окажется одна и та же персона⁇ Прошло более ста лет. И фамилия участника происшествия упоминалась только мелким шрифтом в примечаниях на последней странице. И вот через много-много лет летавица, прибыв за тобой и сыном в Яругу, встретила на том же месте Литвинова и…

— Опять поругалась с ним?

Я знал, что Тави может быть такой же злопамятной, как и легкомысленной. Память у нее хорошая, только работает в непонятном для людей направлении.

— Она вполне могла сообщить Верфелису, — кивнул Гаевский. — Возможно, из чувства мести, или… Тебе не приходит в голову, что таким образом она защищала своего сына?

— Что? — я широко раскрыл глаза. — Тави — Чебика?

Гаевский кивнул.

— Ты, конечно, этого не понимаешь, но по меркам летавиц твоя Тави — просто сумасшедшая мать. Она постоянно охраняет сына. Даже отправилась за вами в Яругу, хотя все интересы летавицы остались в теплых странах, куда перебрались ее «родственники». И вполне возможно, что Тави, увидев происходящее с мальчиками-перевертышами в ходе экспериментов Литвинова, побоялась, что ты тоже обратишься к нему. Впрочем, ты мог даже не обращаться…

— Он знал⁈ Литвинов знал про Чебика! — я понял сразу, что управник имел в виду.

— Знал, — кивнул Гай. — И мог вмешаться в природу малыша без твоего ведома. Возможно, ждал, когда твой сын немного подрастет и окрепнет. Так что у Тави был очень сильный резон сообщить Феликсу о происходящем в Яруге.

— Они знакомы? — спросил я ревниво. — Тави с Феликсом?

И вдруг вспомнил:

— Перед тем, как уйти в спячку, Тави сказала, что в городе появился кто-то, кого она боится. Если имелся в виду Феликс… Зачем она вызвала его, раз так не хотела видеть?

— Тем более, — ответил Гаевский. — Боялась до ухода в спячку, но все равно позвала, чтобы не допустить вреда сыну. Впрочем, сам спросишь, когда она вернется. Правда, летавица, скорее всего, не ответит… Но давай дальше.

— Мы прервались на том, что Феликс узнал об экспериментах.

— И решил остановить Литвинова.

— Ничего себе оста…

— Ну да, было уже поздно останавливать, — согласился Гаевский. — Судя по всему, он просто вне себя от ярости выместил на ветеринаре всю обиду.

— Наверное, он перед этим зашел к бабАне, потому что в эту ночь она тоже оказалась в «Лимпопо». Может, хотела предотвратить трагедию. Зная ее, не могу представить, что бабАня способна вынашивать долгие годы план убийства.

— Она стала свидетелем трагедии, которую не могла предотвратить. Поэтому сделала единственно возможное в этих обстоятельствах: скрыла нападение инфернального существа под банальным убийством. А скальпелем Волощук умела работать превосходно.

— Поэтому Феликс напал на нее в больнице? Чтобы убрать свидетеля? И Гордеев пострадал, бросившись защищать пациентку.

— Не думаю, что Верфлекс на нее напал, — покачал головой управник. — Она была его самкой, членом стаи. И он же был в квартире, когда приехала скорая, наверняка сам ее и вызвал. Мог бы убить еще там, если бы хотел.

— Точно, — вспомнил я. — Феликс и врачам помогал… Я видел это, когда скорая подъехала к больнице.

— Вот видишь… Скорее всего, он просто беспокоился, может, чувствовал вину. Ведь сердечный приступ у Анны Александровны произошел во время его визита. Возможно, сказал что-то такое, повергшее ее в шок. Тут нам остается только гадать. Но точно Верфелис не сделал бы ей сознательно ничего плохого. Я думаю, просто он явился в неурочный час и, возможно, через окно, что не представляет для него никакой проблемы. А твой врач принял его за наркомана. И попытался выдворить из палаты.

— Гордеев скоро совсем придет в себя, — кивнул я. — Тогда и спрошу у него, что случилось.

Мы замолчали на пару минут, каждый сам по себе обдумывал картину, сложившуюся из разрозненных поначалу кусочков.

— Знаешь, — неожиданно сказал управник. — Я чем дальше, тем больше убеждаюсь: над всем существующим, включая всесильного Верфелиса и созданий, подобных ему, есть некая единая сила, которая не позволяет вмешиваться в ведомый только ей ход вещей.

— Бог? — с некоторой издевкой спросил я.

С издевкой не по поводу сомнений в существование Бога, а потому что Гаевский никак не вписывался в мое понятие глубоко верующего человека.

— Называй, как хочешь, — пожал острыми плечами управник. — Только есть единая сила, которая управляет всем-всем-всем. Во всех Вселенных и во всех мирах. И вот с ней-то спорить о чем-то — занятие абсолютно безрезультатное. Что и доказал Литвинов.

— Феликс… То есть Верфелис тоже говорил о чем-то подобном, — вспомнил я.

И тут же сник.

— Ты чего? — заметил резкую перемену в