Когда снега накроют Лимпопо - Евгения Райнеш

На секунду мне показалось, что управник мертв безвозвратно и навсегда, но сквозь панику пробилась здравая мысль: он дышит. Серая рубашка неровно подрагивала на его груди, дергано поднималась и опускалась.

Мобильный, который я безрезультатно нашаривал, пока бежал по парку, непостижимым образом оказался в моей руке. Набрав какой-то короткий номер, то ли ноль-два, то ли ноль-три, я быстро крикнул:

— Срочно! Человек ранен! Заброшенная вилла в конце Сиреневой!

Юлий дышал — с хрипотцой и тяжело, но дышал.

— Гаевский, — я опустился перед ним на колени.

— Затычки, — вдруг слабым, дрожащим голосом проговорил он. — Вынь из ушей.

Я оторопело посмотрел на него, поднес ладонь к своему уху.

— Да из моих…

В ушах Гая и в самом деле плотно застряли беруши. Я вытащил затычки, боясь, что вслед за ними хлынет кровь, но все обошлось.

— Ну что же вы… — забормотал больше сам с собой. — А еще управник над всеми невероятными существами.

— Над пристальцами, — он вдруг открыл глаза и попробовал бледно улыбнуться. — Верфелис — наш, земной абориген. Не в моей компетенции…

— А Сулена…

— Не успела…

Его дыхание снова стало рваным. Стоило раненому дать покой до приезда врачей.

— Молчите, ладно? — попросил я. — Я вызвал Скорую, они едут…

— Он ушел, — вздохнул Гаевский, не желая меня слушаться. — И забрал… Забрал все разработки Литвинова. Все, что было — тонны записей, результаты экспериментов, опытные образцы. Нашел…

Издалека послышался протяжный вой сирены.

— Потом обсудим.

Для своего состояния управник был слишком разговорчив. Это вселяло надежду, что все обойдется. Я первый раз имел дело с так сильно пострадавшим человеком, но почему-то был уверен: умирающие не столь словоохотливы.

Оставил Гаевского и со всех ног помчался на звук. Выскочил на гравийку за воротами, замахал руками:

— Сюда, сюда!

В полумраке полыхало дискотечными огнями, рев раздавался уже совсем близко.

* * *

В машине Скорой, когда мне обработали раны и забинтовали разбитую голову, я вдруг понял: в кармане джинсов что-то мешается. Вытащил смятый клочок, который непроизвольно подобрал в подземной лаборатории. Распрямил его.

Обыкновенной бумаги в клеточку, выдранной из ученической тетради. На ней острым и быстрым почерком Митрича было что-то написано. Я, несмотря на головокружение и тупую боль в затылке, жадно впился взглядом:

«… ген цитратсинтазы, который кодирует белок, вовлеченный в базовые метаболические процессы клетки, присутствует у всех эукариот. Этот ген есть у людей, водорослей, деревьев, грибов и амеб. Поскольку с момента отделения этих групп от общего предка сменилось множество поколений, этот ген у них несколько отличается, но естественный отбор сохранил его функцию, и последовательность этого гена узнаваема у всех организмов. Неожиданностью стало вот что: такие гены обычно содержат два или три интрона, позиции которых точно совпадают у далеко отстоящих друг от друга организмов, например людей и деревьев. Как это вышло? Есть лишь два правдоподобных объяснения: либо интроны независимо заняли одни и те же позиции потому, что те по каким-либо причинам оказались наиболее подходящими — либо интроны попали туда еще у общего предка эукариот и были унаследованы всеми его потомками. Впрочем, кто-нибудь из потомков мог их потерять…».

Все, что осталось от архива Митрича.

— Вы запомнили этих хулиганов, которые напали на вас? — спросила Ольга Петровна, которая так кстати оказалась на дежурстве. — Придется давать показания полиции. Это явный криминал, я не могу не сообщить об этом.

— Не запомнил, — ответил я. — Но, конечно, сообщайте.

— Странно, — она задумчиво посмотрела на меня. — Характер повреждений у вашего друга такой же, как и у Леши Гордеева. Вы точно не видели, какое оружие они использовали для нападения?

— Меня просто приложили головой о землю, — еще раз объяснил я, — потерял сознание и не видел, что случилось с Юлием Гаевским, упра… Моим знакомым из Москвы.

Я кивнул на управника, у которого под носом пузырилась кровь, и бригада все еще тщетно пыталась ее остановить.

— Может, изобрели какое-то новое ультразвуковое оружие? — спросила Ольга Петровна, кажется, уже саму себя.

Глава двадцать пятая

Живое и мертвое

Управник, правильно просчитавший риски от нападения инфернального противника, шел на поправку быстрее Гордеева, ввязавшегося в драку с неизведанным. Я побывал сначала у второго, который уже пришел в себя, но все еще плохо слышал — из-за этого визиты получались короткими, а затем отправился в палату к Гаевскому.

Он возлежал на больничной кровати, как довольный демиург, взирающий на свое творение. В окно бился оранжево-бирюзовый свет подступающей осени. На подоконнике ворковала стайка голубей, что-то собирая с поверхности и изредка попадая клювами по стеклу.

Тип-тип, — так звучало, как будто шел совершенно не мокрый хрустальный дождь.

— Интересно, — сказал я вместо приветствия, — чем это ты так доволен?

— Жизнью, — с какой-то философской радостью ответил Гаевский. — Я всегда доволен жизнью, когда заканчиваю удачно дело.

— И в чем удача? — не понял я.

«Тип-тип» на время замерло, будто голуби внимательно прислушиваются к нашему разговору. Кажется, у меня развивается паранойя.

— Мне удалось защитить свою подопечную, — сказал Гай. — И не делай такие удивленные глаза…

За окном опять забарабанило стеклянным перестуком. Как будто голуби услышали, что хотели, и потеряли интерес к разговору.

— Но я и в самом деле не думаю, что ты приехал защитить Тави. Скорее, наоборот…

— Захар, тебе уже пора смотреть на вещи истинным зрением.

— И чтобы это значило? — я присел на край его постели.

Кажется, разговор будет долгим.

— А это значит, что ты должен уметь смотреть на вещи глазами другого существа. Знаешь поговорку, что для русского хорошо, для немца — смерть?

— Плохой пример, — рассмеялся я. — Но, кажется, я понял, что ты имеешь в виду.

— Значит, пример все-таки хороший. Итак, мы составили официальную версию, которая пойдет в отчеты яругских следователей. Анна Александровна Волощук, жительница города Яруга лечила сына-подростка у ветеринара Дмитрия Павловича Литвинова, не имеющего лицензии на данную практику. В результате этого незаконного лечения Егор Волощук погиб, а Анна Александровна, убитая горем, несколько лет вынашивала план мести за его смерть. Пока ветеринар работал в частном, хорошо охраняемом особняке, у нее не было возможности добраться до него, но когда он переехал в город, Анна Александровна воспользовалась моментом и под покровом ночи зарезала ветеринара его же скальпелем. Женщина она была уже пожилая, сердце не выдержало содеянного. Обвиняемая умерла от инфаркта. Все. Дело закрыто.

— Много нестыковок, — пробурчал я. — Во-первых, Митрич работал в «Лимпопо» уже несколько лет, так что свободный доступ к его телу у бабАни давно имелся. А во-вторых, по версии следствия, при чем тут лев?

— Она вполне могла