Когда снега накроют Лимпопо - Евгения Райнеш

Мои глаза уже привыкли к темноте, кстати, подсвеченной инфракрасным сиянием. Я успел заметить, что несколько камней выворочено из стены, и пространство над ними зияло темными дырами.

«Он нашел тайники Митрича», — вместо страха во мне поднималась досада, так как не мы первые обнаружили хранилище.

Но не только я просек обстановку. Феликс (если это и в самом деле был он) обернулся, ощерил длинные белые зубы и предупреждающе рыкнул.

Я сделал шаг назад, соображая, что если бы он собирался тут же убить меня, я бы и глазом не успел моргнуть. Вся конструкция этого существа говорила о способности действовать настолько молниеносно, что обычному человеку и не привидится в самом смелом сне. Ягуаролюдь предупреждал. Пока.

Я вытянул обе руки, показывая, что меня нет оружия и, по крайней мере, в данный момент, не собираюсь нападать. Хотя даже мысль о сражении с инфернальным «нечто» была абсурдной. Я, домашний айтишник, в схватке с древним повелителем кошек⁈ Это изначально — трагедия.

Он опять рыкнул, затем вдруг поросшая короткой черной шерстью морда ягуара пошла неестественными гримасами, сквозь которые пульсообразно проступали человеческие черты. Пасть преобразовалась в красиво очерченный мужской рот. Черт, я ничего ужаснее в жизни не видел. Показалось даже, что штаны промокли. Это было бы полным признанием себя ничтожеством. Стыд, от которого я сам перед собой до конца жизни не оправдаюсь.

— Не стой на пути, — сказал уже знакомым мурлыкающим голосом Феликс. — Я не трону, если не станешь мешать. Твой котенок… Не хочу причинять ему боль.

Он говорил о Чебе. Только благодаря сыну, я все еще стоял здесь живой и практически невредимый. Если не считать психологической травмы от зрелища разговаривающей со мной человеческой (очень красивой) головы на черном зверином теле. Но с этим можно разобраться позже. Если оно, это позже, для меня настанет.

Я незаметно ощупал сзади свои штаны и выдохнул с облегчением. Показалось. До последней стадии позора еще не дошел, и первое потрясение чуть померкло, уступая место желанию узнать, что вообще происходит.

— Тут был кто-нибудь до меня? — это-то я могу спросить?

— Птичка-невеличка и дурак, возомнивший себя воином? — усмехнулся человеческой головой ягуар. — Мне нет до них дела, но они мешали.

— Ты их… — горло перехватило.

— Обезвредил, — ухмыльнулся Феликс, чего бы это ни значило. — Уходи.

— Что ты ищешь? Зачем пришел сюда? — вопрос был риторический, наверное, я просто тянул время.

Зачем? Это получалось как-то бессознательно.

Лицо вдруг перекосило такой злостью, что я подумал: сейчас оно опять превратится в морду, а этого зрелища второй раз точно не выдержу. Но Бог миловал. Феликс просто был вне себя от ярости. От такой и человеческое лицо превращается в злую рожу.

— У тебя есть ребенок, должен понять, — утвердительно сказал он. — Этот мясник… Он ради своей забавы убил одного моего сына и превратил почти в растение второго…

— Не ради забавы, — растерянно произнес я. — Никак не ради забавы. Он старался помочь…

— Он не должен был лезть в тайные тайных природы, — глаза блеснули яростно красным. — Туда, куда даже я, имеющий особые и очень древние отношения с сущим, не решаюсь вторгаться. Нужно уничтожить его мерзкие записи, пока кто-то не решил использовать их по новой. Хватит страданий детям Верфелиса! Не позволю никогда и никому!

Меня словно волной отшвырнуло на стену. Бешеная энергия, от которой я задыхался, приложила меня затылком к каменной кладке. В голове громыхнул взрыв, раскалывая на тысячу осколков череп. «Неужели конец?» — промелькнуло одним из этих осколков, и все пропало.

Я сам пропал.

А потом очнулся. Голова трещала ужасно, сквозь тупую боль я попытался вспомнить, почему не могу открыть глаза. И постель казалась чрезмерно жесткой и непривычно холодной. За прикрытыми веками, которые я все никак не мог разлепить, судя по всему, стояла темнота. Не наблюдалось светлых пятен, пляшущих при ярком свете даже перед закрытыми глазами. Нащупал постель, которая оказалась вовсе не постелью, а твердым каменным полом. В нос ударило сырой землей: такого запаха никогда не бывает в обжитых помещениях.

Меня похитили враги? Но какие у меня враги? И что…

Я вспомнил, как позвонил Гаевскому, а тот сказал, что потвора сплела сети. Поехал на такси к заброшенному особняку Оленевых. Эта Оленева, которая оказалась Макаровой… Феликс забрал Артура. Черт! Я попытался вскочить, но тело слушалось плохо, и, вяло трепыхнувшись, снова свалилось на каменный пол подземной лаборатории.

Зато получилось открыть глаза. Меня окружала тьма. Пустая тьма, в которой больше не мерцал зловещий кровавый контур повелителя кошек. Почти ползком, натыкаясь на вывороченные из стены валуны, открывавшие уже пустые тайники, я направился к выходу. Под руками хрустели обломки камня и почему-то стекла (наверное, Феликс, а, может, и я, когда врезался в стену, разбил многочисленные склянки, хранящиеся на полках), острая крошка и комья земли. У самой лестницы ладонь проехала по чему-то гладкому, какой-то бумажный лист попался по руку, я непроизвольно сжал его, сминая, в кулаке.

Отдышался, опять попытался подняться, цепляясь за стену, на этот раз получилось. Шатаясь и поминутно останавливаясь, я выбрался наружу. С удовольствием глотнул сухого свежего воздуха после влажной спертости подземелья. Стояла оглушительная тишина: птицы не переговаривались, листья не шелестели. Мир застыл немой картиной, на которой в самом центре светила ярко-желтая крупная и спелая луна. Почти полная.

«Послезавтра Чеб переворачивается», — подумал я и чуть не взвыл.

Чеб! Когда я полез в этот погреб, на дворе стоял день. Сын на дне рождения у приятеля, я должен был забрать его в пять вечера. Сейчас же явно за полночь.

В кромешной тишине я принялся шарить по карманам в поисках мобильного. Мысль о Чебике придала мне сил, и я уже почти бегом направился к выходу из особняка. Позвонить маме именинника, вызвать такси. Если идти не по дорожке, а прямиком через заросли, можно сэкономить несколько минут…

Ноги зацепились за мягкий ком у одного из кустов. Чуть не упал, но успел вовремя схватиться за ствол ближайшего дерева. Тревожное предчувствие тошнотворным комом поднялось к горлу. Это не холм земли или груда мусора. Даже не сваленные в беспорядке тряпки. Это был человек.

Я опустился на корточки, переворачивая тело. Наверное, удар, который получил, врезавшись в стену, все-таки повлиял на мои умственные способности, иначе, зачем было сдвигать этот… труп?

Тело тихонько застонало, когда на него упал свет луны. Гаевский в состоянии, о котором я бы предпочел как можно скорее забыть, лежал на лужайке, а трава под ним, пропитываясь кровью, становилась все темнее и темнее.