Новые опасные видения - Харлан Эллисон

мог зваться истинным мессией, – и это Иисус, старший царевич в доме Давида. Так Иисус отправился к Иоанну в Иудею, и, думается мне, искал знак с небес, что сказал бы Ему, Он ли тот истинный спаситель, о ком мечтал и лил слезы все ночи и дни его народ, или нет.

И знак был прост. В другое время он бы остался незамеченным, но теперь явился в тот самый миг, когда Его крестил Иоанн. Птица – вроде бы голубь – спорхнула с неба и села на руку Иисуса, и он выбежал из воды, словно одержимый дьяволами.

– Ну же! – воскликнул я. – Продолжай!

– Нет, не сейчас, – ответила она, опустив лицо в ладони. – Я старая женщина, и я устала. Возвращайся завтра.

И я ушел, и вернулся на другой день.

Однако ходить по улицам еврейского квартала стало еще опаснее. Еврейские одеяния, что отводили от меня еврейские ножи, теперь привлекали внимание не только греков, но и римских солдат из армии Веспасиана – теперь под командованием его сына Тита, поскольку отец его стал нашим новым императором. Они одолели евреев в Иерусалиме, но ценой жизни многих римлян, и солдат при виде еврея мог и клинок выхватить, особенно во хмелю. Тит был юн, и войска боялись его не так, как его отца.

Я выдохнул с облегчением, оказавшись в безопасности (как я думал) в грязной лачуге, где жила Старая Мириам, и сел, чтобы смочить чернила и развернуть свиток.

Тут-то грохот в дверь и развеял все мое спокойствие, и громкий пьяный голос проревел на латыни:

– Открывай дверь, грязный еврейский мерзавец! Мы знаем, что ты там!

Должно быть, за мной проследили, осознал я с ужасом.

– А не откроешь, – раздался другой жестокий голос, – мы вломимся сами!

Мириам спокойно шагнула к двери.

– Стой! – крикнул я и обнажил свой меч.

Но когда ворвались солдаты, она преградила им путь, презрительно бросив:

– Сколько еще раз предадут меня и моего Иисуса? Как нам могут причинить вред? Или мы не бессмертные духи?

И миг спустя мой шанс дать отпор был упущен, и нас обоих грубо выволокли на улицу и связали.

Вы когда-нибудь видели, как человека прибивают к кресту? Толпе все равно, как человек жил, – лишь как он умер, и даже самый свирепый, жестокий и безмозглый убийца может заслужить благосклонность толпы, если скажет что-нибудь дерзкое или просто смолчит и не вскрикнет, когда ему в запястья вгоняют гвозди. Мириам умерла благородной смертью, даже после пыток. Хоть ей выжгли глаза каленым железом, все равно она сказала тому, кто вбивал гвозди:

– Это не я пленница, а ты.

И я тоже хотел воздать должное Иисусу Мириам и изречь что-то благородное, когда пробьет мой час.

Но я…

Но я…

Но я кричал, умолял, рыдал, заклинал и вопил, когда гвозди входили в мою плоть под ликование хмельных римлян и греков.

– Это ошибка! Я не еврей! Я христианин! Я египтянин и гражданин Рима! Нет! Нет! Не надо! Ради Господа, не делайте этого!

Скоро меня не хватало на слова, лишь на крики, как у животного в родах, но никто меня не слушал. Все только смеялись надо мной, и пили, и швыряли в меня пустые кувшины.

И наконец один солдат в знак презрения вогнал мне в брюхо копье.

Меня пронзили! Пронзили! О боже, вы хоть представляете, каково быть пронзенным? Но было в этом и что-то хорошее. Было. Потому что эта боль освобождает ото всей боли; одна великая боль, что заканчивает все мелкие.

Немного погодя я стоял на большой пустой равнине под серым пасмурным небом. Я был нагим, и озяб. Впереди передо мной лежало перепутье, и от него во всех направлениях расходились тропы, словно нити гигантской паутины. Не было ни деревьев, ни трав, ни холмов, гор, ручьев или водоемов; лишь голая пыль во все стороны, сколько видит глаз.

Но стойте. Было что-то еще.

С другой стороны ко мне медленно приближалась одинокая фигура. Когда она приблизилась, я разглядел крылья у нее на спине, а потом, миг спустя, увидел меч в одной руке и серебряную чашу – в другой. У ангела были длинные темные волосы, но я не мог отличить, мужчина это или женщина. Быть может, и то и другое. Быть может, ни то ни другое.

Это был мой ангел.

– Пей, – сказал ангел, остановившись предо мной и протянув чашу.

– Сначала ответь, Ангел, что в чаше!

– Забвение.

– Я не хочу ничего забывать, – быстро сказал я. Ангел улыбнулся.

– Даже то, что ты наделал?

На миг я задумался.

– Даже это, – ответил я, но уже с колебанием.

– Даже то, что сделали с тобой?

– И это.

– Даже боль?

Я промолчал. То, как меня пронзили. Если бы я мог это забыть…

– Либо ты забудешь все, либо ничего, – молвил ангел, явно читая мои мысли.

Ну и что. Что такое, в конце концов, «быть пронзенным»? Каждый день мертвечина входит в мой рот, проходит через тело и выходит через задницу. В любой жизни мой дух пронзает новое тело и проходит через него, выходя с другой стороны.

– Ты не понимаешь? – сказал ангел. – Я лишь пытаюсь тебя уберечь.

– От чего?

– От знания добра и зла. Лишь боги и ангелы могут вынести знание о том, что зло существует на пользу земных созданий. А для тебя это запретный плод, поэтому пей. Пей и забудься.

Мне требовалось подумать. Чтобы потянуть время, я спросил:

– Где мы?

– Это край Вумтум, за пределами времени и вне пространства. Все эти тропы ведут обратно в мир, в разные времена истории.

– Кажется, их тысячи.

– Но все – для твоих ног, и только для них, – ответил ангел. – Теперь пей и вернись в свое тело.

– Нет, – тихо произнес я.

– Да будет так, – сказал ангел, опорожняя чашу в песок у своих ног. Я ступил вперед, и ангел воздел меч.

– Теперь ты не можешь вернуться, – молвило крылатое создание. – Ты должен остаться здесь. Ты больше не вернешься в мир.

Но тут я снова вспомнил, что, если верить Библии, с ангелами можно сразиться – и победить! Я сделал вид, что бросаюсь вперед, и меч опустился навстречу – но в последнюю долю секунды я отступил и избежал меча, одновременно схватив его за руку. К его полнейшему изумлению, я швырнул его простым броском через бедро в стиле дзюдо, а потом сам бросился на него сзади, несмотря на бешеное биение крыл. Меч безвредно выпал из его руки в пыль, а я навалился между крыльев, обхватил шею правой рукой и схватил ее левой над локтем. Затем уперся левой ладонью ему в затылок и надавил, потянув назад другой рукой.

– Сдаешься? – рявкнул я.

Ангел лишь сильнее сопротивлялся.

Я затянул хватку.

– А теперь что скажешь? – холодно спросил я.

Ответа не было, он только корчился и трепыхался. Я сдавил сильнее, и сопротивление сходило на нет, а потом