Новые опасные видения - Харлан Эллисон

сна!Глядят сюда! Туда!На руки, будто не видали прежде их,Иль гвозди в тех руках,На кровь на тех гвоздях —Нет! Не видали никогда!У храма ветер распахнул врата,Шепча в алькове и у облаков,Сюда вздохнул, сюда сказал:И длань, и плоть, и гвоздь —Подчинены тебе.Прими удар – тебе тот молот взять,С размаху руку опуститьИ умирать.Ты и мертвец,Ты сам убийца свойИ ты же кровь,И ты фундамент, что водицей алою залит,Ты гонишь, щелкая кнутом,И ты же Сын, что на Голгофе проливает алый пот,И ты Толпа, что там потехи ждет,Ты сочиняешь и себе же посвящаешь плач,Ты пленник, и пленитель – ты,И ты мучитель, и себя ж во снахМильоноликий Ты в ночиПоработил, чтоб на заре казнить.Как мог ты быть так слеп?Ты, на кресте, в венце?Хозяин, раб в одном лице –Так было весь твой срок, считай, —Признай! Будь честней в конце!Толпа с креста издала громкий стон,Что как по сердцу нож.Коленопреклоненный Иисус —И тот желает уши вмиг зажать.Он к звуку боли уж давно привык,Но это! так невинность, пробудясь, вдруг зритСвои же раны; дети такВстречают Откровение и свет:Не выдержать ни мозгу, ни очам.Война людей с собою так стара;Но Человек, что вдруг находит корень бедВ себе,Открыл, что две его руки —Равно как дети в дикой ссоре,Что на задворках вечности идет?!Ускорен его пульс,Колотится у врат запястий, в голове, —Как чернь, вовек не знавшая Закон.Ответ его такой:С печальным вздохом, чтоб умерить боль,Он отрывает от креста ладонь,Роняя молот, гвоздь забивший, из второй.С печалью знает: лишь его рука дает, берет;А зная, корчится, измученный винойЗа время, что убито в муках зря.Десяток тысяч лет назад он спрыгнуть могИ не вернуться впредь!И жуткий смех слетает с его уст —Освобождает он.Живет Дурак на свете! – он кричит.И это я!И с содроганьем смехаОковы рвет.Звенят о мрамор гвозди, прочь катясь.И чудо наблюдает Иисус:Се мудро Человек ступает вниз,Себе даруя то, что может он один:Свободу.А увидев Сына – символ во плотиИ во весь рост, —Дает Ему пустую чашу, чтобы вдоволь пить,И Христос, хмельной от смеха,Такой же возглас издает —В три миллиарда голосов:И сотряслись колокола,Стучали двери, отворясь и затворясь,Звенят во склепах кости, словно ксилофон:Мелодия Святых, что маршируют напролом[65]Под тот веселый гром!А растворив в вине весь древний бредИ старый грех,Подносит Человек к устам Христа:Спасенья Кроху,Не облатку, а улыбку всепрощенья,Порыв смешка и радость образа его:Дурак.Каков шутник!Христос, из новой школы старый ученик,Смех проглотив, его сдержать не мог никак:Смех кожу распирает, словно давятНа золотую дверь,Он жаждет воздуха, утопленный в крови,Христос, один когда-то Божий сын,Теперь средь трех мильярдов не один:Те братские сыны все тянут руки,Чтоб их водил везде,Сюда свернуть, туда сомлеть,Вдыхая солнца, выдыхая светСплошного дня длиной в эон…У двери церкви лишьОни оглянутся вдоль нефа летВзглянуть на крест, алтарь и красный дождь:Экстаз печальный смерти и надеждОставлен, в боли позабыт;Вчера шли на Голгофу; ныне – «Завтра» склон,И пусть зудят ладони от рубцов:На рынок, где неистов плясИ Бог-Христос затерян в толчее,Но скоро вновь мелькает тут и тамВ трех миллиардах лиц! Смотри!Летит в хрустальном пламени к тебеЕго унылый и смешной фрагмент.Через единый град сыны сыновВ десятках тысяч миллионов прут;несут свой острый ум – то есть свой смех —Взамен венца. Смех выпущен на светПростой подсказкой, как веселие оковы рвет,Кровавые шипы;В их речи слышится «Дурак!» —Его разучивает в школах всяк,А заучив, в отличие от знатоковХайяма, не идет в дверь,Какой входил:А мчит к ракетам выше крышНавстречу ночи, космосу, звездам,Навстречу Времени – единое лицо,Едины плоть, покой, экстаз.Рассыпалось распятье, гвозди гложет ржа,Укушены облатки – как улыбки наТой мостовой,Где ветер еще ходит по ночамВнимать и каяться в кабинках, на скамьях.Я вижу сны и делаю дела,Я ведаю и слышу,Я забираю и даю,Я меч и рана от меча.Коль это правда, меч выпусти из рук.Я у себя в объятьях.Я смеюсь до слезИ плачу до улыбки,И мы вдвоем, убийца и убитый,Виновный и невинный,Летим к Далекому Центавру[66],Оставив пораженья, взять победы,Стереть все смертные концы и порождать лишь новые начала,За миллиард лет зорь и миллиард лет сна.

Послесловие

Что можно сказать об этой поэме? Скажем, что это метафора Христа и Человека, и того, что человек заперт в плоти, где Зверь рвет Человека, а Человек пытается приручить Зверя. Из всего этого получается Война. В многовековых попытках стать по-настоящему Человечным вопреки своей кровожадности, человек рыдает по утраченным возможностям, по множеству убийств, по своим мертвым детям, погибшим на этих Войнах. Христос – это и символ этой неудачи, и обещание новой возможности в конце концов одержать верх. Так говорит Брэдбери.

Предисловие «Царь горы»

Однажды вечером в Колледж-Стейшне, штат Техас, в обществе Чеда Оливера – почти легендарного имени в фантастике из-за малочисленности и невозможно высокого качества его рассказов, – я разнес ресторан и превратил формальный банкет, где я выступал, в сцену грабежа и разорения.

Так. Вы же явно слышали мифические байки о писателях. О «безумном воскресенье» Скотта Фитцджеральда, когда он бросился в бассейн у особняка своего продюсера. О том, как Хемингуэй выкинул свой первый роман – написанный до «И восходит солнце»,– за борт корабля, следующего из Парижа, потому что считал, будто писателю негоже публиковать первую же книгу. О том, как Стейнбек шатался по убийственным барам в доках Джерси и вызывал на кулачные бои целые компании грузчиков. О том, как Фолкнер, работая в голливудской студии, часами печатал снова и снова на одной и той же ленте: «Парень получает девушку, парень получает девушку, парень получает девушку…»[67] Есть истории и о вашем Почтенном Редакторе – который ни на миг не постесняется показать на людях эго огромных размеров и позволить себе встать в один ряд с вышеупомянутыми господами, – и слишком уж эти истории о насилии и разрушениях смахивают на чистейшие выдумки. И часто так оно и есть. Но кое-что и правда случалось, и всегда найдется тот, кто все видел: Силверберг видел, как на меня напал пьяный великан-пуэрториканец с разбитой квартовой пивной бутылкой; Аврам Дэвидсон видел, как я вошел в самую гущу уличной банды в Гринвич-Виллидже, когда они уже были готовы размазать нас по стенке; девушка по имени Тони Фельдман видела, как я вытащил старушку из горящей машины – после того как та врезалась в забор, и до того, как машина рванула; Норман Спинрад видел, как из меня выбил дурь мордоворот из банды мошенников в Милфорде, штат Пенсильвания; а Чед Оливер видел, как я мобилизовал ресторан.

Я ценю всех этих людей. Не только потому, что они неопровержимо подтверждают существование перипетий, в которые я периодически влипаю, и тем самым спасают от