Тайна Скарабея - Татьяна Юрьевна Ван

– Получается, Женя может быть не первой реинкарнацией Дебры? – тихо спросил я. – Просто столько лет прошло. Вы-то родились так давно…

– Да, к сожалению. У Жени третья жизнь, но о второй я ничего не знаю.

– А Кира… она как-то фигурировала в вашей с Женей прошлой жизни? В той, в которой вы были близнецами?

Мужчина пожал плечами.

– Этого мне тоже никогда не узнать. Дебра могла чувствовать только свою часть, а мое проклятие… оно никак не помогает определять, кто кем был в своих прошлых жизнях. Не исключено, что и ты знал Дебру. Есть теория, что с самыми важными людьми мы никогда не расстаемся.

– М-да, не хотелось бы быть каким-нибудь Майклом, – хмыкнул я.

– Не думаю, что ты был Майклом, – серьезно сказал Ян.

– А кто тогда? Сам… Гарольд Телфорд?

– Не зазнавайся, держи себя в руках, – улыбнулся мужчина, я ответил ему тем же. Этот разговор нас заметно сблизил, да и я начал отходить от шока. – Но ты его очень любил. Это точно.

– Изабелла? Мама Дебры и Калверта?

– Все, хватит, давай не будем об этом. Нам нельзя перегибать палку. Помни главное правило – оставаться в неведении о своей прошлой жизни до самой смерти.

– Так я все равно не узнаю правду. Это лишь предположения, догадки. Ничего страшного со мной не случится, – заверил я.

Ян поджал губы. Он сильно задумался – его лоб покрылся волнами.

– Если хочешь узнать мое мнение…

– Хочу!

– Ты тот, кто открыл для мира Скарабея. Ты тот, кто грезит Францией как родным домом, хотя наполовину итальянец и тебя должно тянуть в Рим, но никак не в Париж. Ты тот, кто и в этой жизни поможет Скарабею найти своего зрителя и покупателя. Это все, что я могу сказать. Имен называть не буду, но отмечу – ты мне очень напоминаешь того человека. А теперь самое главное – я ничего не знаю наверняка. Возможно, ты все-таки был Изабеллой. А может, Нормой. Кстати! – Глаза Яна загорелись. – Ну конечно, ты был Нормой.

– Да, тоже думаю, что я был Нормой. Ее роль мне подходит больше всего, – подыграл я, прекрасно понимая, что Ян пытался донести до меня. Француз по имени Гаспар? – Узнав, что я Норма, я ведь не сойду с ума? Так. Уточняю на всякий случай.

– Ты сойдешь с ума только в том случае, если отчетливо услышишь ее голос в своей голове. Сейчас же это всего лишь предположения, поэтому не переживай, Норма, все будет хорошо.

– Спасибо, обнадеживает. И если позволите, у меня есть еще один вопрос. Точнее два.

– Задавай.

– Где картина и кисточка?

Профессор встал, подошел к рабочему шкафу и отворил дверцу.

– Когда-нибудь Женя сама придет за сюрреалистичными глазами, и я отдам их ей. Что до кисточки… Скоро я лечу в Египет и верну ее законным владельцам.

– Оу!

– Какой второй вопрос?

– Откуда ваш шрам?

– Я с ним родился. Думаю, это плата за Дебру. За то, что, пока она страдала из-за болезни, я кичился своей красотой. Арсений, не надо на меня так смотреть… ты на самом деле не знаешь Калверта. Он обожал себя: свое лицо, фигуру, манеры, голос… В детстве он боялся Дебру, когда подрос – гордился, что лучше нее. – Профессор в задумчивости провел пальцами по шраму. – Мой тебе совет: относись к людям независимо от того, как они выглядят. Самое важное – душа. Остальное – пыль. В конце концов, не тело перерождается, а то невесомое, чего практически не видно.

– Но с Деброй на Неве было иначе – мы видели ее душу, – возразил я.

– Да, с Деброй, как ты понимаешь, было исключение… Мы столкнулись с ее худшей частью.

– Кстати, интересно. Получается, Дебра разделила свою душу на хорошую и плохую части. Женя родилась с хорошей… но я бы не назвал ее ангелом.

– Ничего удивительного. Даже чистая душа способна покрыться сажей и почернеть. Все в руках самого человека. Только он решает, каким будет. Женя родилась чистейшим человеком, но не смогла остаться им. Реальность не щадит никого.

– Получается, теперь она станет злее? С точки зрения математики, теперь в ней больше зла, чем добра. Баланс нарушен.

– Как бы там ни было, до случившегося на Неве она была чересчур доброй. В ней находилось зло, но в минимальных количествах. Сейчас с ней ничего плохого не случится. Она станет сильнее, это да. Перестанет тянуться к людям, слепо доверять им. Будет плевать на мнение окружающих. Ее новое «зло», думаю, будет именно таким.

– А вы? Что станет с вами?

– Я начал стареть, – улыбнулся Ян. – И теперь хочу пожить как обычный смертный человек. В этом есть нечто необыкновенное. Я понял это только сейчас. Когда осознаешь, что жизнь конечна, начинаешь ее ценить.

В тот день я поклялся себе, что никогда не расскажу Жене, кто она такая. Но над словами Яна задумался. Он был прав – еще до всей этой мистической вакханалии я хотел писать биографию Телфордов. Видел в этом смысл жизни – так сильно меня поглотила личность Гарольда. Все перевести в выдумку? Это казалось вполне логичным ходом. Хотя я переживал из-за его предложения «рассказать на страницах всю правду о Жене, но утаить главное». А еще: «Можешь в самом конце романа написать, что я назвал Женю сестрой, но объясни это красивым сюжетным поворотом. Она не придерется». Я считал, что опасно так поступать. Но в итоге решил рискнуть. Уж больно соблазнительной мне показалась идея написать якобы вымышленный роман. Но он не вымышленный. Документальный.

Яну стоит отдать должное – после разговора с ним я стал меньше тревожиться за Женю. А когда вечером этого же дня предложил ей порисовать, заметил, как в ее глазах мелькнула искра радости. Всего на секунду, но она там была. Женя ничего мне не ответила, но я принес ей холст, новую палитру, только что купленные кисточки и ее любимые масляные краски. Дежурить в комнате я перестал. Женя осталась в одиночестве. Думаю, мое отсутствие тоже придало ей уверенности. Может быть, даже подсознательно. Когда я постоянно терся рядом с Женей, она понимала – ей угрожает опасность от собственных рук. Я ушел, а значит – все хорошо.

Мое отсутствие помогло.

На следующий день Женя пригласила меня в комнату, чтобы я оценил ее картину. Когда я шел к ней, заочно знал, что она должна была нарисовать что-то фантастическое – Женя всегда была безумно одаренной личностью, но теперь… многое изменилось. И для нее – в лучшую сторону.

– Так, нарисовала на скорую руку, – смущаясь, сказала Женя.

Она отошла к окну и начала смотреть на улицу. Я же встал перед мольбертом.

Картины редко заставляли меня плакать. Да, многие трогали за живое. Были вещи, влюбляющие в себя до безумия. Такие картины я мог пересчитать по пальцам одной руки. Но то, что нарисовала Женя…

Эти строки я прочитал еще несколько лет назад в книге Донны Тартт «Щегол». Она писала, что