Тайна Скарабея - Татьяна Юрьевна Ван

по-настоящему картины любят не за универсальность образов или за то, что на них отражены общечеловеческие ценности. По ее словам – и она права, – настоящие шедевры любят за чувства, которые они вызывают, и за шепот: «Эй, малый. Да-да, ты». И за «Я твой, твой. Я был создан для тебя». Новая картина Жени была из этого редкого десятка.

Она нарисовала рассвет в стиле импрессионизм – как первые лучи солнца пробиваются сквозь открытое окно, касаются тюля, ложатся на пол. Я глядел на холст, и мне казалось, что я нахожусь в картине, ведь чувствовал дуновение ветра, вибрацию редко проезжающих мимо машин (хотя ничего из этого нарисовано, конечно же, не было). Яркая, но в то же время спокойная цветовая палитра, хаотичные, но уверенные мазки. Нельзя передать словами то, что я испытал. Но чувства были такие, будто я лег в мягкую постель после трехнедельного похода по горам.

– Это великолепно, – наконец сказал я.

– Правда? – Женя растерянно повернулась ко мне. Она выглядела все еще болезненно, но легкий румянец на щеках давал надежду на лучшее. – Долго думала, что нарисовать. И в итоге просидела перед холстом чуть ли не до утра. А потом этот рассвет… я выбрала его.

– И правильно. – Я улыбнулся, подошел к ней и приобнял за плечи. – Купить еще холстов?

Она аккуратно убрала мою руку со своего плеча и покачала головой:

– Спасибо, не нужно.

– Но почему?

– Мне скоро уезжать в Камск. Не потащу же я эти холсты с собой.

«Ну вот. Она уже почти готова вернуться домой. Это хороший знак».

Я опустил глаза и начал думать, что ответить. Хотел было сказать, мол, я заберу их с собой в Париж, но звучало бы это смешно – я еще сам не до конца понимал, что меня ждет в Европе. Я не мог везти с собой для продажи холсты никому не известного молодого российского художника. Как бы прекрасны они ни были, во Франции они никому не сдались.

– Не забудь подписать картину, – не найдя подходящих слов, сказал я. – Такое нельзя держать без авторства.

– Хорошо, – ответила Женя и грустно улыбнулась.

Оказывается, она пыталась ее подписать. Не получилось. Буквы были не те. Имя не то. Она их закрасила, но мне об этом ничего не сказала.

Только примерно через полгода Женя в сообщениях рассказала мне, что подписывает свои работы псевдонимом Скарабей. На фоне этого у нее начала развиваться паранойя: она считала, что ее разум принадлежит другому человеку. Но примерно через год ее покинули и эти мысли.

* * *

В целом да, именно первый год был для Жени самым трудным периодом. Она напоминала новорожденного ребенка, который почему-то уже умеет ходить, говорить, но вместе с тем изучает мир и удивляется всему, чему только можно. Прислушивается к окружающим и к себе, пытается понять суть многих вещей.

Смерть сестры тоже по ней сильно ударила, но реакция была странной – она явно запрещала себе страдать. Даже, можно сказать, закрылась от этой темы. Боль была такой невыносимой, что легче было прятаться от нее, чем признать, что она следует за тобой по пятам. Опять-таки много позже Женя рассказала мне, что просыпалась, жила и засыпала с мыслью о том, что сестры больше нет, но при этом она не повторяла свою ранее излюбленную фразу: «Я теперь одна, меня бросили». Женя чувствовала целостность, и эта целостность была щитом, благодаря которому трагичным внешним обстоятельствам не удалось добраться до сердца девушки и разбить его вдребезги. Но на нем появились раны. Хотя с ранами жить можно. Они зарубцовываются.

Если же вернуться в Петербург и в первые недели после ритуала у Невы, то в конце сентября Женя начала поправляться – выходила из комнаты, ела, разговаривала, даже, бывало, рассказывала, как себя чувствует. Это было феноменальным явлением. Вскоре она вновь заговорила о возвращении домой, а меня в это же время «тыкал в бок» Роберт: «Тебе срочно надо в Париж. Кто будет улаживать дела?» Вот так и вышло, что мы с Женей уехали из Питера почти в одно время. Сначала я на самолете в Париж, а она на следующий день на поезде в Камск.

– Я вернусь в Россию примерно через неделю. Обещаю, что найду время и приеду в гости к тебе и к… маме, – сказал я, поцеловав Женю на прощание в щеку. Меня все еще пугала ее бледность лица и порой безжизненность движений, но в целом она выглядела лучше, чем в утро после переселения души.

Что до мамы – она приняла мое решение переехать в Европу. И все же немного дулась. Она рассчитывала, я всегда буду с ней.

* * *

Закончив все промежуточные дела, я вернулся в Россию в двадцатых числах ноября – поездка немного затянулась. И сразу поехал к Жене. Когда я увидел ее на перроне вокзала, улыбка самопроизвольно появилась на лице – Женя выглядела потрясающе.

– Ты решила отращивать волосы? – удивился я. Обычно она самостоятельно подстригала их каждую неделю, отчего волосы никогда не меняли своих формы и длины. А тут рост прядей сразу бросался в глаза.

– Да. Все-таки совсем короткая стрижка – это не мое. Попробую отрастить до плеч. А еще я купила платье, – подмигнула мне Женя. – Увидишь меня в нем – обалдеешь.

– Хорошо. – Я засмеялся. Женя начала привычно ерничать:

– И не смейся, сразу замуж взять захочешь.

В городе детства я провел больше двух недель. В это время Женя училась, хотя каждый день говорила, что делает это только для того, чтобы мама давала ей деньги на карманные расходы. Отчисление из университета приравнивалось к бомжеванию, поэтому Женя смирилась и делала то, что ее просили. Относилась она к этому на удивление спокойно, а все потому, что основное занятие – живопись – перестало ее травмировать. Она больше не сомневалась в себе, спокойно рисовала и даже в кризисные моменты не рвала волосы на голове.

Феноменально, согласитесь? Когда ушли тревога и самобичевание, появилось время на творчество. Весь первый курс она не рисовала только потому, что считала себя недостойной этого.

– Раньше я считала, что таланта во мне ноль или даже минус ноль, – сказала мне Женя, показывая портрет соседки. – Но раз я еще жива…

Видимо, тот факт, что она не умерла на Неве, как ее сестра, сильно повлиял на самооценку. Я был удивлен. Только по-настоящему талантливый человек сможет жить с душой Дебры, сказал когда-то Ян. Уж не знаю, простила ли профессора Женя за обман, но словам его верила беспрекословно.

– В остальном я почти не ощущаю в себе изменений. Плохих уж точно нет – руки и ноги целы, голова не превратилась в тыкву. Поэтому думаю, мы с Деброй подружились. А поначалу было очень страшно. Я на полном серьезе считала, что вот-вот умру, – призналась подруга спустя почти два месяца после случившегося.

Когда Женя говорила о Дебре, я кивал и молчал. Развивать эту тему катастрофически