Тайна Скарабея - Татьяна Юрьевна Ван

– С этим знанием придет вся боль, которую человек испытал в том воплощении. И эта боль станет невыносимой. Она может довести до суицида, но перед этим человек сойдет с ума, да.

– Жене сейчас плохо… я не знаю, чем ей помочь… Как вообще можно помочь человеку, который считает, что в него вселился дьявол? А она думает о душе Дебры именно так.

– Все, что ты сейчас можешь сделать, – не покидать ее.

– Всего лишь…

– Всего лишь, – хмыкнул мужчина. – Люди недооценивают поддержку от присутствия. И зря. Иногда просто быть рядом – уже большое дело. Согласись, многие не способны сделать даже этого.

– Я не смогу быть с ней всю жизнь. У меня работа и еще…

– Всю жизнь и не нужно. Пары недель будет достаточно. За это время верни ее к творчеству, побуди взять в руки кисточки. Искусство ее вылечит. Я гарантирую это. Душу художника может спасти только творчество. Когда она оправится, то поймет, что в ней ничего плохого нет. Наоборот – она наконец почувствует себя целостной. Повторюсь: целая душа лучше, чем половина.

– Почему вы рассказали мне о ее реинкарнации?

– Почему бы и нет. – Профессор пожал плечами. – Ты же, как я знаю, хочешь написать историю Телфордов. Но есть проблема – о Дебре никто не знает и не узнает, потому что начнешь доказывать людям то, во что сложно поверить, – упекут в психушку. Подумай о том, чтобы написать мистический роман. И там все расскажи как на духу. И о Жене расскажи. Только постарайся сделать так, чтобы ключевые моменты она не знала. Например, не описывай наш разговор. Вот и получится: и ей вреда не причинишь, и сделаешь то, о чем грезил ночами, – расскажешь людям о секрете семьи влиятельного британского торговца картинами. Будут вопросы – всегда можешь ко мне обратиться. Многое смогу рассказать по старой памяти.

– Но откуда вы обо всем этом узнали? То есть… почему были так уверены, что Женя – это Дебра, когда вручали ей заклинание на кладбище?

– Сам я ничего не узнавал, меня привела к твоей подруге заключенная в картине сестра. Это с ее помощью я искал потерянную часть души. Очень долго искал, не один десяток лет. Осколок души направлял меня. Иногда, правда, ошибочно – я о тете Жени. Дебра чувствовала, что переродилась в этой семье, и, как я считаю, не хотела терять ее из виду. Я не думал, что все так трагично закончится… Ошибся. Надо было просто следить за семьей и ждать встречи с Женей. Отсюда ответ на вопрос, который ты, возможно, хочешь задать: «Почему я всегда продавал картину на блошиных рынках?» Тут все проще простого – Дебра, заточенная в картине, знала, что не переродится в семье миллионера. Я не мог предлагать картину за космические суммы, хотя, по правде, она и вовсе бесценна.

– Все равно не понимаю. Как вы слышали свою сестру? Как узнали о своей прошлой жизни?

– Я родился в тысяча девятьсот тридцать восьмом году в Ленинграде. И с тех пор больше не умирал.

– Что, простите?

– Мое лицо. – Ян прикоснулся пальцами к щекам. – Разве тебе не кажется, что я выгляжу слишком молодо для человека, который должен был родиться в тысяча девятьсот восемьдесят втором? А в моих документах стоит именно эта дата.

Все дело в Дебре и ее картине. Изначально в рисунке было не только ее Ка, но и мое. Вспомни, «Дьявольские глаза» – это мужчина и женщина, то есть я и Дебра. Когда сестра рисовала, она так сильно желала меня воскресить, что неосознанно призвала неупокоенную душу и, видимо, вложила какую-то ее часть в мужской облик.

– И где теперь ваш осколок? – обомлел я.

– Его нет, – пожал плечами профессор. – Думаю, злая часть Дебры поглотила его чуть ли не сразу.

– Когда вы переродились?

– Увы, этого не знаю. Может, это совпало, а может, и нет. Дебра из картины не уточняла, просто сообщила, – хохотнул Ян, а после серьезно продолжил: – Что до моей новой жизни и воспоминаний, то о Калверте я узнал, еще будучи мальчишкой. Сначала мне снились странные сны, потом они превратились в галлюцинации. Я мог идти по улице и видеть не блокадный Ленинград, а вспышки фотокамер или еще что-то не свойственное ребенку. Кстати, именно разговоры с сестрой помогли мне пережить войну. Тут тоже надо сказать спасибо Дебре. Также она каким-то образом постаралась, чтобы я до секунды вспомнил свою прошлую жизнь. Это стало одним из моих проклятий за ложь и былую праздность.

Да, все всплывающее в сознании шокировало меня, я даже несколько месяцев не выходил из дома, пытаясь справиться с потоком мыслей и картинок. В подробности вдаваться не буду, но, поверь, Арсений, это было ужасно.

А примерно в тридцать лет я понял, что не старею. Менялся лишь мой взгляд – он становился более глубоким. Поэтому вскоре при знакомстве мне стали давать «от двадцати пяти до тридцати пяти». К тому времени я уже не обращал внимания на странные вещи, принимал все как должное. И, как и в прошлом воплощении, начал вести праздную жизнь. Тем более работа позволяла – я выбился в арт-дилеры. Кутил я долго, несколько десятков лет. В это время менял страны и континенты, обзаводился полезными знакомствами, которые помогали с документами. Но…

– Но в какой-то момент вам стало скучно? – не выдержав, перебил я.

– Не совсем. Просто я понял, что устал. Развлечения, женщины, путешествия. И так по кругу. По кругу. По кругу. Вроде что-то меняется, но по факту – ничего. Для меня был открыт весь мир, а я чувствовал себя заключенным. Будто маленький мальчик, запертый в комнате. И тогда я вспомнил о Дебре и о картине, в которой находилась часть ее души, начал копаться в египетской мифологии, своей памяти и думать, как быть. Потому что умереть не получалось, хоть ты тресни. Так я понял, что освободиться смогу только после того, как освобожу Дебру, то есть соединю две половины души. Благодаря работе я быстро отыскал «Дьявольские глаза». Это случилось в нулевые. А потом мы с Деброй начали искать человека со вторым осколком.

Я никому не хотел причинять зла. Ни Алине, ни Кире. Повторюсь, сестра Жени не должна была умирать. Это ошибка. Как и то, что погиб тот мальчик… Марсель. Он вообще никак не должен был фигурировать в этой истории. Но, видимо, тоже захотел завладеть гением Дебры.

Ян замолчал, а мне все казалось, что он говорит. Я воспринимал его голос как нарастающий шум, который проник в меня и завладел разумом. Неверие смешивалось с полной убежденностью в том, что так и было, профессор не врет.

Пустота, я ощущал внутри пустоту. Я будто оказался в космосе без скафандра и кислорода.

Мне потребовалось несколько минут, прежде чем я