Выжить в битве за Ржев. Том 4 - Августин Ангелов

очередной привал, Воскресенск дымился вокруг руинами зданий, но генерал невозмутимо сидел на бревне у костра вместе со штабными. Он грел руки возле огня, продолжая наблюдать, как мимо проходят дальше на восток колонны его армии, вырвавшейся из котла. Сани и лошади для штабных все-таки нашлись. Потому штаб оказался в Воскресенске раньше маршевых пеших колонн.

Лицо генерала казалось очень усталым, но взгляд был спокойным и уверенным.

— Проходи, капитан, — сказал он, увидев Ловца. — Садись с нами.

Ловец сел рядом. Рекс устроился у его ног, положив голову на лапы.

— Доложил своему начальству, что мы уже за линией фронта на нашей стороне? — спросил Ефремов.

Ловец кивнул.

— Так точно, товарищ генерал. Мой радист Ветров только что передал шифровку… Резервные бригады здорово помогли.

— Знаю, — Ефремов кивнул. — Жуков подсобил в последний момент. Даже авиацию прислал нам в помощь. А сами, наверное, не пробились бы. Сил уже не осталось у моих бойцов. Надо отправлять всю армию в тыл на переформирование…

И вдруг генерал неожиданно добавил:

— А вышли то мы этим путем по твоей инициативе. Так получается.

Ловец промолчал. А Ефремов внезапно спросил:

— Ты сам-то откуда такой взялся, Епифанов? На обычного пограничника совсем не похож. Слишком много знаешь. Слишком правильно воюешь. Слишком как-то не по-нашему. Скорее, по-фински, что ли?

Ловец внимательно посмотрел на генерала. Глаза Ефремова блестели интересом — в них читалась не только усталость, но и какое-то странное, почти детское любопытство.

— Учили меня хорошо, товарищ генерал, — уклончиво ответил Ловец. — До войны.

— Ладно, не хочешь — не говори. Понимаю, что секретность… — Ефремов усмехнулся. — А я не особист, чтобы душу вытряхивать. Ты свое дело сделал. Хорошо сделал. Добротно. Это главное.

* * *

После короткого разговора с генералом Ловец направился к своим, а Рекс, как всегда, бежал рядом. Вдруг перед ними возникла знакомая женская фигура. Из-за полуразвалившегося дома вышла Клавдия. Она была в той же старой шинели, с санитарной сумкой через плечо. Лицо в копоти, на скуле — засохшая кровь. Но она улыбалась.

— Капитан, ты не ранен? — спросила женщина, подходя ближе.

— Я в порядке, — ответил Ловец. — А ты?

— А я куда денусь, — Клавдия усмехнулась. — Меня даже осколки не берут. Счастливая я, видно.

Она остановилась в шаге от него. Рекс подошел, ткнулся носом в ее ладонь. Клавдия погладила пса, не сводя глаз с Ловца.

— Ты это… — начала она и запнулась. — Ты надолго теперь в тыл? Или опять воевать уйдешь?

— Уйду, — честно сказал Ловец. — Как только поступит приказ.

— Знаю, — Клавдия вздохнула. — У тебя всегда приказ.

Она вдруг шагнула вперед, обняла его, прижалась на мгновение, потом отстранилась.

— Возвращайся только, капитан. Слышишь? Возвращайся. Я буду ждать.

Ловец смотрел на нее, и в этот момент все вокруг, — дымящиеся развалины, стоны раненых на санях и волокушах, гул отдалившейся канонады, — словно отступило на второй план. Остались только ее глаза, в которых плескалась отчаянная радость встречи, и легкая усмешка на потрескавшихся губах.

— Клава, — сказал он, и это имя прозвучало как-то особенно тепло, почти интимно, хотя вокруг было полно людей.

— Что, Коля, — она снова шагнула ближе, не обращая внимания на то, что шинель ее прожжена, а волосы растрепаны и покрыты копотью, — думал, избавишься от меня? Думал, уйдешь вперед со своим отрядом, а я тут где-то в обозе с ранеными затеряюсь?

— Ничего я не думал, — ответил он, чувствуя, как внутри поднимается что-то давно забытое, от чего перехватывает дыхание. — Я знал, что снова встретимся.

— Знал? — Она подняла бровь, и в этом жесте было столько вызова, что Ловец невольно улыбнулся. — Или надеялся?

Он нашелся:

— И то, и другое.

Она вдруг рассмеялась — тем самым звонким смехом, который так напоминал ему Лену из прошлой жизни, но сейчас это сходство не пугало, а, наоборот, придавало сил. Потому что эта женщина, стоявшая перед ним в прожженной шинели, с ссадинами на лице и с окровавленными руками, была другой. Такая не предаст, будет рядом, пока бьется ее сердце. Да еще и спину прикроет в драке.

— Эх, капитан, капитан, — сказала Клавдия, качая головой. — Ты на войне, как у себя дома. А воевать с тобой рядом — одно удовольствие. Только вот…

Она вдруг осеклась, и в глазах ее мелькнуло что-то такое, от чего Ловец напрягся.

— Что?

— Полина твоя, — тихо сказала Клавдия, и в голосе ее прозвучала странная нотка — не ревность, скорее, что-то вроде обреченного смирения. — Та, что в Поречной осталась. Ты о ней думаешь?

Ловец замер. Вопрос застал его врасплох. Он действительно иногда думал о Полине — тихой, спокойной, с задумчивыми глазами, в которых читалась глубокая, выстраданная мудрость. Она осталась там, на лесной партизанской базе в тылу у немцев при лазарете. И он ей тоже обещал вернуться… Вот только, откуда узнала про нее Клава?

Он так и спросил:

— Откуда ты про Полину знаешь?

Санитарка усмехнулась:

— Так ведь слухами земля полнится. Расспросила я твоих же раненых бойцов, есть ли у тебя другая женщина…

— Я пока никого еще не выбрал. Не до того, когда воевать надо, — честно ответил он. — А Полина… она просто хороший человек.

— Хороший, — эхом отозвалась Клавдия. — Я знаю. Мне рассказали. Она тебя ждет и верит, что ты вернешься к ней.

Ловец молчал, не зная, что ответить. Война — страшное время для выбора. Она не дает размышлять спокойно, не позволяет прислушаться к собственному сердцу. Она берет жизни вокруг и отнимает все силы… Но сейчас, глядя на Клавдию, которая стояла перед ним, сжимая в руках грязные бинты, с рассеченной бровью и страстными глазами, он вдруг понял: выбор уже сделан. Не им. Самим временем, самой судьбой, которая свела их здесь, в этом грохочущем аду, который назывался войной.

— Клава, — начал он, но она перебила его, шагнув вперед и прижав палец к его губам.

— Не надо, Коля. Не надо сейчас слов. Война не терпит обещаний. Она все равно все перечеркнет. Но я… — Она посмотрела ему прямо в глаза, и в этом взгляде было столько решимости, что Ловец невольно затаил дыхание. — Я не отступлю. Не