Цена весны. Книга 1 - Анна Рогачева

— Боюсь. Но это не значит, что я буду вести себя как испуганная.

Он усмехнулся. — Умно. Хотя бы это.

Он шагнул к двери, открыл её и крикнул в темноту:

— Эльза!

Старуха появилась в дверях очень быстро, словно стояла рядом и слушала. Она бросила быстрый взгляд сначала на меня, а потом на него.

— Ярл?

— Принеси сухую одежду, шерстяное одеяло и свечи.

— У нас нет…

— Принеси то, что есть. — Голос не терпел возражений. Старуха молча поклонилась и исчезла.

— Ты сказала, что знаешь, как победить там, где другие сдаются, — сказал он. — Докажи. Тёплая весна придёт через месяц. Если к тому времени фьорд не умрёт — останешься. Если умрёт…

Он не закончил, да и не надо было.

— А если я сделаю больше, чем просто не дам ему умереть?

— Что, например?

— Если я заставлю его жить. И если я покажу вам, что такое розы.

Он долго смотрел на меня. Так долго, что я начала считать удары сердца. Пятнадцать. Двадцать. Двадцать три.

— Тогда я, может быть, поверю, что ты не врёшь.

Эльза вернулась с ворохом тряпья и положив его на пол у двери, вышла, не поднимая глаз. Он посмотрел на одежду, потом на меня.

— Завтра поговорим.

Он уже взялся за дверь, когда я сказала:

— Постойте.

Он обернулся. В полумраке его лицо было почти чёрным, и только шрамы горели белым.

— Как вас зовут? Я знаю, что вы ярл. Но как ваше имя?

Я чувствовала, как он решает — сказать или уйти. Сказать — значит признать, что я заслуживаю знать. Уйти — оставить меня в неведении, как вещь, которой не нужно знать имя хозяина.

— Торбранд. Торбранд Кровавый Камень.

Дверь закрылась. Шаги затихли на лестнице.

Я стояла, глядя на дверь, и чувствовала, как мои пальцы тянутся к шее, к тому месту, где лежала его рука. Кожа была горячей. Я сжала пальцы, пытаясь унять дрожь, и только тогда поняла, что по щекам текут слёзы. Я не позволяла себе плакать. Но они текли сами, и я не могла их остановить.

— Идиотка, — сказала я себе шёпотом. — Ты идиотка. Он мог тебя убить. И он не знает, что такое розы.

Я сползла по стене на пол, не чувствуя ни холода, ни камня, не чувствуя ничего, кроме дрожи, которая била меня изнутри. Обхватила колени руками, вцепилась в них так, что побелели пальцы, и сидела, раскачиваясь, пытаясь дышать.

Немного успокоившись, я поняла, что нужно срочно переодеться в сухое, иначе я умру от простуды. Сначала в ворохе своих пакетов нашла сменную одежду. Там было только бельё и один единственный домашний трикотажный спортивный костюм. Нашла в темноте ворох тряпья, принесённый Эльзой. Шерстяное одеяло, грубое, колючее, но сухое. Ещё была широкая мужская рубашка, что достанет мне до колен и кожаные штаны. Я скинула мокрую одежду и натянула сухое, и когда трикотаж коснулся кожи, я чуть не застонала от облегчения. Тепло. Просто тепло. Натянув на себя всю принесённую одежду и носки, купленные в супермаркете, я опустилась на топчан и подтянув колени к груди, укуталась в шерстяное одеяло.

Розы. Он не знает, что такое розы. В этом мире нет роз.

Я закрыла глаза. Перед ними всё ещё стояло его лицо: Шрамы. холодные глаза. Его хриплый, с металлическими нотками голос. И пальцы на моей шее.

И его вопрос: «Что такое розы?»

Я открыла глаза и посмотрела на свечу. Огонь дрожал, бросая тени на стены, и в этих тенях мне мерещились лица людей, которых я встретила внизу.

— До весны, — сказала я вслух. — Месяц, и я покажу вам, что такое цветы. — Посмотрим, кто кого.

Ветер выл в бойнице. Внизу кашлял ребёнок. Где-то на лестнице скрипнула ступенька. Я замерла, прислушиваясь. Тишина.

Я закрыла глаза и представила свой маленький сад на шесть соток, тот самый, до которого я так и не доехала.

— Розы. Я покажу им розы!

Глава 3

Я проснулась от того, что не могу дышать. Нет, это не метафора. Мои лёгкие просто отказываются работать. Я с трудом делаю вдох, и в горло словно втыкаются сотни игл, а при выдохе кажется, что из груди вырывается облако пара, хотя в комнате темно и я ничего не вижу.

Свеча погасла, а когда, я не помню. Может, час назад, может, пять. Я пытаюсь пошевелиться и понимаю, что это плохая идея.

Тело меня совсем не слушается. Оно превратилось в одну сплошную боль, сосредоточенную в висках, в суставах. Мышцы болели так, что казалось, что не смогу встать на ноги. Я лежу на топчане, скрючившись в позе эмбриона, укутанная в колючее шерстяное одеяло, и понимаю, что это одеяло — единственное, что меня ещё греет. Моя собственная температура, кажется, решила устроить забастовку. Веки слипались, и я опять провалилась в сон.

Они надеялись, что я умру.

Я поняла это, когда очередной раз проснулась и услышала за дверью шёпот. Голоса принадлежали женщине, той самой, что вчера прижимала к себе детей и, судя по всему, Эльзе.

— …если Боги милостивы, она не проснётся. Чужачка. Пришла неизвестно откуда и принесла с собой лихо. Ты же тоже видела огненный вихрь. Неспроста, ох неспроста… Быть беде!

— Тише ты, — это Эльза. — Ярл велел смотреть за ней. И не желай зла тому, кто дал тебе еду!

— Много ли там еды было… Ярл ушёл, а она там, одна. И комната не топленая. Замёрзнет — и поделом ей. И мы сможем остальную еду забрать….

Я лежала, прижимаясь щекой к колючему одеялу, и слушала, как за тонкой дверью решается моя судьба. Им хотелось, чтобы я умерла. Что плохого я им принесла? Просто я была чужой, а чужое здесь — значит, опасное. Я понимала эту логику, да и сама так думала, когда ко мне в кабинет входил новый клиент, от которого пахло проблемами. «Только бы не прицепился». Только здесь речь шла не о деньгах и репутации, а о жизни.

— Не замёрзну, — сказала я в темноту и сразу пожалела, так как при попытке заговорить я закашлялась, раздирая и без того измученное горло. За дверью разом смолкли.

Я с трудом опустила ноги на ледяной пол и села. Мир вокруг завертелся, но я, схватившись за топчан, удержалась. В голове гудело, тело ломило так, словно меня переехал каток, а потом он вернулся и проехался задом наперёд. И