Партизан. Операция «Красный Берег» - Руслан Муха

Белый остановился, стянул с головы фуражку, достал большой платок, вытер им мокрый лоб и, кивнув в сторону ближайшей, самой длинной землянки, коротко бросил:

— Там места есть. Детям — отдыхать. Да и вам, хлопцы, не мешало бы.

Даже не думая ни о чем, кроме как не уснуть еще до того, как лягу, я зашел в помещение.

В землянке, длинной, и необычайно широкой, чего снаружи не скажешь, рассчитанной человек на тридцать, царил тяжелый, густой полумрак, разгоняемый лишь коптящей гильзой-светильником. Воздух можно было резать ножом: он пах земляной сыростью, немытыми телами и застарелым оружейным маслом. Вдоль стен тянулись сплошные дощатые лежаки, сбитые вплотную, укрытые соломой и старыми шинелями. Спали тут бок о бок, может так и согревая друг друга.

Посередине этого подземного барака стоял длинный грубый стол, сколоченный из неструганых досок, и две скамьи по бокам. На столе, среди россыпи крошек и просыпанной махорки, высилась пустая ребристая банка из-под немецких мясных консервов, служившая пепельницей, и лежал надкусанный ломоть ржаного хлеба. В углу, у самого входа, примостилась деревянная кадь с темной, взболтанной водой и плавающим в ней жестяным ковшом.

Правило здесь соблюдали строго: в обуви на лежаки не лезть. Поэтому под ними, на земляном полу, выстроился нестройный ряд сапог, стоптанных ботинок с обмотками и крестьянских постолов. А влажные, стоящие колом портянки были развешаны снаружи, на вбитых в стенки траншеи деревянных колышках — чтобы хоть немного проветрились, не отравляя и без того спертый воздух землянки.

Снаружи звенели котелки, тянуло вареной крупой, но у тех, кто отмахал этот ночной марш-бросок, сил на еду уже не было. Люди молча, на автомате, стягивали обувь, падали на солому и укрывались кто чем горазд, мгновенно проваливаясь в тяжелый сон.

Заметил под столом, замаскированную ящиками с немецкими консервами, стояли бутыли со шнапсом, или каким другим пойлом. Да и в землянке кроме всего прочего еще и перегаром тянуло.

Кошка с дома, мыши в пляс? Ушел командир, и кто тут оставался, решили расслабиться горячительным. Да, не военная дисциплина. Впрочем, если уж положить руку на сердце, то и в армии… и не раз.

Мысли вяло, словно сквозь вату, перекатывались в голове, но тело взяло свое. Я провалился в глухую, черную яму сна, не успев даже расстегнуть ворот гимнастерки. Спал без сновидений, словно убитый, лишь иногда выныривая из забытья от тупой боли в натруженных ногах.

Пробуждение было жестким. Кто-то сильно тряс меня за плечо. Фронтовой рефлекс сработал мгновенно: я распахнул глаза, резко дернувшись рукой к поясу, где должна быть кобура.

Надо мной нависал Алесь. Широкое, мрачное лицо, челюсти сжаты. Не к добру.

— Вставай, братец, — глухо сказал он. — Белый тебя требует. Срочно. На разговор.

— Чего ему? — хрипло спросил я, пытаясь стряхнуть с себя остатки тяжелого сна и разминая затекшую шею.

— Там и узнаешь. Иди и не зли его. Командир сегодня сам не свой, рвет и мечет. А это не к добру.

Я выбрался из землянки, слепо щурясь от яркого солнца. Оно уже стояло высоко, пробиваясь сквозь кроны сосен. Похоже, что день будет по-настоящему майским, теплым. Шагнул в сторону командирской землянки, на ходу приглаживая волосы и одергивая помятую рубаху, немецкую, между прочим. Хотя тут в таких многие.

Алесь широким шагом догнал меня, схватил за локоть и зашептал в самое ухо:

— Ты только не это… не ерепенься, не стращай, не…

— Я понял, — усмехнулся я.

— И ничаго ты не понял, Степан. Выслушай. У яго за весь отрад голова болить.

Я заметил, что чем больше Алесь волнуется, тем больше использует белорусских слов.

— Ага, знаем, — мрачно буркнул я, высвобождая руку. — Прорвемся.

Командирская землянка была самой широкой в лагере. Остальные спальные землянки все же больше, но тут, у командира, должно быть много пространства. Я пригнулся в низком дверном проеме, толкнул тяжелую дощатую дверь и откинул висящую за ней трофейную плащ-палатку, служившую светомаскировкой.

В углу сколоченный из горбыля стол, густо заваленный бумагами и развернутой немецкой штабной картой-«километровкой». На гвозде у входа висела потертая кожаная кобура с ТТ и новенький ППШ с рожковым магазином. А это было явно удивительным. «Папаши» только должны были начать поступать в армию, с конца прошлого года. А тут, в партизанском отряде, и автомат. Сразу понятно, что есть связь с «Землей». И возможно иногда сюда прилетает какой самолетик. Хотя линия фронта очень далеко.

Белый сидел на обрубке бревна, заменявшем табурет. Мрачный, как грозовая туча, он глубоко затягивался самокруткой, выпуская термоядерный дым. На мое появление он даже не поднял глаз. Сизый дым медленно тянулся к низкому потолку.

— Дверь прикрой. И полог задерни плотнее, — велел Белый скрипучим голосом, так и не повернув головы.

Я молча выполнил приказ, отрезая нас от звуков лагеря.

— Знаешь, зачем позвал? — спросил он, наконец, поднимая на меня исподлобья тяжелый взгляд. Глаза у него были красные, с полопавшимися капиллярами — командир явно не спал уже не первые сутки.

— Догадываюсь, — спокойно ответил я, выдерживая его взгляд.

— Ох, не сомневаюсь, что догадываешься, — недобро усмехнулся он, обнажив зубы.

— Ты, Степан, думаешь, я в своем отряде слепой и глухой? О тебе в со вчерашнего дня только и разговоров. Ты зачем мне бойцов баламутишь? На кой черт снова завел свою шарманку про Красный Берег?

Он резко встал, нервно заложил руки за спину и тяжело прошелся по тесной землянке, словно медведь в клетке. Потом резко развернулся и рявкнул, остановившись почти вплотную ко мне:

— Хорош геройствовать за чужой счет! Думаешь, я не знаю, что в той усадьбе творится? Думаешь, мне этих детей, которых немцы туда согнали, не жалко⁈ — Его голос сорвался на хрип, стал глухим и безжалостным. — Еще как жалко! Но я — командир! Я отвечаю за сотни жизней здесь, в лесу. Разведчики хреновы. А если вас в плен возьмут? Пытать будут? А потом каратели придут сюда и вырежут весь лагерь с бабами, детьми и ранеными. Ты это своей горячей головой понимаешь⁈ И тут есть дети!

— Понимаю, — твердо сказал я.

— Понимаешь⁈ — Белый шагнул еще ближе, от него пахло немытым телом, табаком и отчаянием. Рука командира легла на клапан кобуры.

— А ну, встать к стене! По законам военного времени… — он запнулся, в сердцах сплюнул и горько добавил: — пустить бы тебе сейчас пулю в лоб за разложение дисциплины в отряде и подстрекательство к бунту! Командир, мля,