Системный тактик - Макс Крынов

— Первое. Никаких попыток создать боевую технику минимум две недели, потому что спазм каналов может повториться даже от незначительной нагрузки. Даже ежедневную малую проводку энергии по телу, ту самая, которой ты занимался до десяти лет: стоишь, дышишь, прогоняешь крохи маны по основным каналам без внешнего давления, ты эти две недели не делай. Второе. Тело у тебя слабее, чем должно быть у ученика твоего возраста, поэтому его нужно укреплять отдельно, иначе каждая энергетическая нагрузка будет ложиться на слабые сердце и мышцы. Третье. Придется отказаться от резких стимуляторов, ускорителей роста и прочего, что обычно дают детям домов, когда родители хотят золотом нагнать талант и усердие.

Отец внимательно посмотрел на лекаря.

— Вы считаете, кто-то давал ему вредные составы?

— Я считаю, что последние два года мальчика пытались одновременно беречь и подталкивать алхимией. Это худшее сочетание. Нагрузку снимали, а восстановительные и тонизирующие средства давали так, будто нагрузка была полной.

Мать прошептала:

— Мы хотели помочь…

Я посмотрел на нее и ничего не сказал.

Пацана едва не задушили заботой. Накрыли теплом, убрали боль, смягчили занятия, защитили от грубости, от стыда, уберегли от сравнения себя с другими, а потом дали составы. Слишком мало настоящей нагрузки, слишком много надежды на деньги, врачей, наставников, артефакты.

Я не знал, насколько это справедливо, потому что в голове у меня были обрывки воспоминаний, а не вся жизнь Корбина.

— Мне нужен подробный план восстановления. Что делать, чего не делать, что если станет плохо, и когда можно прибавлять нагрузку.

Варрен уже успел подняться и закинуть ремень сумки на плечо, но после моих слов задержался.

— Я подготовлю рекомендации письменно и передам мастеру Хорну.

Мать быстро сказала:

— Мне нужна копия.

Я посмотрел ей в глаза и увидел там не только заботу. Там уже жила готовность проверять каждую строку, вычеркивать то, что покажется жестоким, спорить с Хорном, просить «не торопить, не давить, не перегружать нашего мальчика, потому что он и так настрадался».

— Мама, — сказал я, и слово прозвучало чуждо. Но она сразу наклонилась ко мне, будто мое слово было важнее всех врачебных заключений.

— Да, милый?

— Отпусти меня на минуту. Уверяю, я могу сидеть сам.

На ее лице появилась легкая обида. Ей было больно разжимать ладони, но она все-таки отпустила меня. Я остался сидеть сам, с прямой спиной, насколько позволяла боль.

Потом мне помогли подняться.

Я хотел бы сделать это сам, но тело не выдержало бы, а разум, проживший тридцать пять лет в других правилах, мешал не меньше слабости. Память Корбина знала, как ходить, но моя взрослая память твердила, что ходьба невозможна без поручней или страховки. Столкновение этих знаний сбивало меня с толку.

Хорн подставил плечо с одной стороны, отец — с другой.

Первый настоящий шаг получился маленьким. Каменный пол под подошвой показался слишком твердым. Нога приняла часть веса, колено дрогнуло, бедро попыталось удержать тело, а я вцепился пальцами в рукав отца и плечо Хорна. Второй шаг вышел хуже: колено едва не подогнулось, и отец удержал меня за предплечье. Третий оказался лучше, потому что память Корбина нашла движение раньше, чем я успел испугаться. На четвертом шаге я понял, что иду.

Плохо, с чужой помощью, с болью под ребрами, шумом в голове, слабостью в руках и дрожью в ногах, но иду.

Мать шла рядом, не касаясь меня, но ее рука все время висела возле моего локтя, готовая подхватить при первом же покачивании. Варрен шел следом, наблюдая за дыханием и цветом лица, а Элина осталась у колонны. Рейн у двери отступил, освобождая проход. Я почувствовал на себе его взгляд, но не повернулся.

Мы покинули малый испытательный зал, и теплый коридор дома Даллосов встретил меня коврами на стенах, узкими окнами и серым поздним днем за стеклом. Воздух здесь пах не воском и лекарственными травами, а нагретым деревом, пылью, тканью и мясным бульоном, запах которого тянулся откуда-то с нижнего этажа.

В нишах, мимо которых мы проходили, стояли статуэтки предков: строгие лица, мечи, книги, охотничьи копья, щиты, конь под всадником. Во всем этом ряду не было ни одного намека на слабое тело, долгую болезнь, осторожное воспитание. Статуи были мускулисты и широки. Даже мужчина с книгой выглядел так, будто мог поднять прошлого меня одной рукой.

Мне было плевать. Я шел мимо предков и наслаждался каждым шагом.

Отец молчал. Хорн молчал. Мать тоже молчала, но ее рука возле моего локтя говорила за нее.

У двери моей комнаты она не выдержала.

— Я посижу с тобой, милый, — сказала она, едва мы остановились. — Я не буду мешать, ты даже можешь поспать. Мама останется рядом, чтобы позвать Варрена, если тебе снова станет плохо.

Отец ответил раньше, чем я нашел слова:

— Мира, ему нужен покой, а не надзор.

Она посмотрела на него, потом на меня, и я увидел, что спор еще продолжится.

— Я зайду позже, милый, — сказала она после паузы. — Если тебе что-нибудь понадобится, позвони в колокольчик. Не вставай сам и не пытайся больше никому ничего доказывать сегодня. Ты и так многое сделал, ты молодец…

Я кивнул, сдерживая ухмылку.

Хорн задержался на пороге.

— Отдыхай, Корбин.

Я посмотрел на него и кивнул уже осознаннее.

Отец помог мне дойти до кровати, усадил на край и только потом отпустил плечо. Его рука задержалась на моей спине на один миг дольше. Вполне можно считать жестом заботы со стороны этого малоэмоционального человека.

— Сегодня ты сделал достаточно, — произнес он.

Фраза прозвучала почти похвалой, но я уже начинал понимать ее подоплеку. Не «больше, чем мог». Не «ты выдержал». Не «я видел, как тебе было трудно». Достаточно. Не больше того, чего ожидали от слабого сына.

Дверь закрылась. Я остался один в комнате Корбина Даллоса.

Первое впечатление о комнате: она была мягкой.

Именно мягкой, во всех смыслах сразу. Толстый ковер на полу почти принимал в себя ступни, низкая кровать была завалена высокими пуховыми подушками, тяжелые шторы перекрывали сквозняк и задерживали поздний свет, у камина стояли два кресла с удобными подлокотниками и стул с толстенным мягким сидением, рядом лежал плед, а на маленьком столике были засушенные фрукты, кувшин воды и серебряный колокольчик для слуги. Здесь не было места для острых углов, холода, неудобства и любой необходимости напрягаться без причины.

Комната не была похожа на жилье будущего