Системный тактик - Макс Крынов

Я сидел на кровати, ждал, пока уйдет темнота с краев зрения. Потом опустил ноги на ковер и осторожно пошевелил пальцами. Ковер скрадывал движение, и это мне не понравилось. На него и упасть можно, не получив никаких синяков.

Я осмотрелся внимательнее.

На стене висели два учебных меча. Оба почти новые, кожа на рукоятях даже не стерта, на деревянных лезвиях пара царапин, больше похожих на след неудачного падения, чем на тренировочную отметину. Рядом стоял посох для отработки заклинаний, но тонкий слой пыли говорил, что и его давно не брали в руки.

На письменном столе лежали аккуратные стопки тетрадей.

Я неуклюже поднялся, переждал дрожь в коленях и сделал несколько шагов к столу, держась сначала за спинку кровати, потом за край кресла, потом за сам стол. Память Корбина должна была подсказать, что в тетрадях, но там почему-то было пусто. Может, обрывки памяти возвращались только от лиц, имен и сильных чувств. Может, прежний хозяин тела избегал думать об этих записях.

Я открыл верхнюю тетрадь.

Почерк Корбина был неровный, скачущий, с разной высотой букв и резкими нажимами в конце строк. На полях было много пометок, но не рисунков от скуки, а расчетов, схем, вопросов и коротких наблюдений. В одной тетради были разобраны учебные поединки других учеников. Взгляд сам выхватил несколько строк.

«Рейн слишком рано переносит вес на правую ногу после финта».

«Делла поднимает плечо перед уколом».

«Мастер Хорн делает паузу перед замечанием, если считает, что ученик в силах сам понять ошибку. Со мной он пауз не делает».

Я перелистнул дальше и нашел схему движения в паре: стрелки, отметки углов, вопросы на полях. Корбин смотрел, замечал и думал. Не так, как думает ленивый мальчик, которому неинтересны занятия. Он не мог сделать упражнение, но видел, когда ошибаются другие. Он понимал рисунок боя. Наблюдательный мальчик.

Я открыл другую стопку.

Там были книги по основам развития резерва, и в них стояли закладки. Не там, где говорилось о силе заклинаний, мощи атак, славе родовых техник или разрушительных приемах. Закладки были в разделах про откат, проводимость, малые контуры энергосистемы, восстановление после перенапряжения и признаки опасного спазма каналов. В нескольких местах на полях стояли отметки тем же неровным почерком: «спросить Хорна, когда мамы не будет рядом», «почему после восстанавливающей настойки руки дрожат сильнее?», «если резерв малый и плохо растет, можно ли развивать контроль вместо объема?».

Я долго читал заметки.

Значит, прежний Корбин знал, что с ним что-то не так. Хотя здесь только совсем невнимательный человек мог бы не понять, а мальчик не был глупым, ленивым и слепым к собственной слабости. Он жил внутри мягкой комнаты, среди осторожных взрослых, под тяжелым одеялом заботы, но все равно пытался вырваться за пределы и жить как все.

За книгами, в глубине полки, торчал край дешевой бумаги.

Я потянул его на себя и достал потрепанный листок. Бумага была не из дорогих семейных альбомов, не из учебной коллекции и не из приличного набора иллюстраций для детей дома Даллосов. Ее могли купить на ярмарке, выпросить у слуги или обменять на какую-нибудь мелкую ценность.

На переднем плане был нарисован юноша с мечом, стоящий перед темным лесом, и рядом с ним не было ни семьи, ни учителей, ни лекарей, ни наставников, ни рук, готовых удержать локоть.

Один.

Не великий герой, не наследник рода, не ребенок под присмотром. Человек, который сам отвечает за свой следующий шаг.

Комната говорила о Корбине больше, чем знали взрослые в испытательном зале. Мягкая кровать, новые мечи, тетради с чужими поединками и тайный дешевый рисунок за книгами. Корбина берегли так основательно, что даже протест он смог выразить только здесь, спрятав его в глубине полки.

Глава 4

Я смотрел на дешевый ярмарочный рисунок еще несколько секунд. Бумага была потертая, с мягкими заломами по углам, с выцветшими пятнами краски и неровным краем, который кто-то когда-то, наверное, оторвал не слишком аккуратно. Вещь дешевая, и жалкая на фоне дорогих учебников, плотных тетрадей, тяжелых штор и мебели, которую делали люди дорогими инструментами из дорогих материалов. Но именно этот листок казался самым настоящим предметом в комнате.

Корбин был мальчиком, который хотел побыть один.

Нет, это была не моя тайна. Тайны, если уж на то пошло, принадлежат живым, а того мальчика, который прятал листок за книгами, уже не осталось… Я не знал, что случилось в миг провала испытания, куда делся Корбин и был ли он мертв окончательно или его остатки еще сидели где-то в памяти, голосе, привычках, но я не чувствовал соседа в этом теле. Не было другой души, никто не желал оттолкнуть меня от руля и вернуть себе тело. Были чужие воспоминания, вспыхивающие без порядка, и тело, которое остальные называли Корбином Даллосом.

Я спрятал рисунок в одну из книг, закрыл ее и положил на полку, как прячут чужое письмо, случайно прочитанное после смерти адресата.

Потом я добрался до кровати и сел на край.

Кровать раздражала мягкостью. Она не поддерживала, а проваливалась подо мной, принимала вес, глушила движение. У этой кровати было слишком много подушек. Здесь можно спрятать мешок с картошкой и его никогда не найдут.

Я опрокинулся на спину, уставился в полог над кроватью и попытался собрать память по кускам.

Нужно было понять, куда я попал.

Память Корбина приходила разными обрывками. Воспоминания накатывали запахами, коридорами, отдельными лицами, детскими стыдом и радостью, кусками фраз, обрывками газетных заголовков, голосами учителей, блеском лакированных дверец экипажей и холодным светом артефактных светильников. Мой разум цеплял понятия, усваивал главное, вытаскивал основу, но детали ускользали, если Корбин сам считал их фоном и не держал в памяти.

Мир, в котором я оказался, назывался Эваларм. Страна — Альбиорская Корона. Город — Лонбрайдж.

Уровень развития и память увиденного Корбином на улицах напоминали Англию викторианской эпохи, только получившую магию. В памяти вспыхивали улицы большого города с газовыми фонарями, запряженные лошадьми экипажи, клубы для господ, женские шляпы с широкими тяжелыми полями, фабричные трубы над низкими кварталами. Паровые насосы, газетные листы с неуклюжими карикатурами, черные мундиры городской стражи. Запах угля, мокрого камня, чернил и дорогого табака. В этом мире уже были машины, заводы, банки, советы, лицензии, бумажная печать.

Но главное было не в этом.

Главное было в магии и Арках.

Каждый крупный город вырос