Леонид: Испания. Том 2 - Виктор Коллингвуд

Будённый хмыкнул — без прежней насмешки.

— Так бы сразу и говорил!

— Я сразу и говорю. Просто иногда для этого приходится класть человека на пол.

Седых всё ещё лежал, не понимая, можно ли вставать.

— Встать, товарищ Седых, — сказал Ворошилов. — Молодец.

Боец вскочил так, будто его помиловали.

Рыбалко уже писал.

— По первому вопросу предлагается: производство текущего образца не останавливать; провести срочные сравнительные испытания вариантов формы в полном снаряжении; включить лёжку, переползание, стрельбу, надевание противогаза, посадку и высадку из машины, движение через препятствия.

— И окоп, — добавил Жуков. — Пусть в окопе башкой покрутит. Там быстро поймёт.

— И окоп, — записал Рыбалко.

Ворошилов кивнул — нехотя.

— Ладно. Испытания — дело разумное.

Дальше на стол положили будёновку.

Особый предмет, прямо скажем. Красная звезда, сукно, высокий верх, весь этот героический силуэт с плакатов Гражданской. Для меня — неудобная тряпичная башня. Для половины присутствующих — молодость, кровь, погибшие товарищи, Первая Конная, походы, песни. Практически фетиш.

А надо его развенчивать.

— Будёновка — начал интендант — является установленным зимним головным убором…

— Под каску она надевается? — спросил я.

— В отдельных случаях…

— Седых.

Боец вздрогнул.

— Надень будёновку. Теперь каску.

Он попытался. Высокий верх сминался, лез, топорщился. Каска садилась плохо, ремешок не ложился.

Жуков не стал комментировать. Только посмотрел на Ворошилова.

Тот поморщился.

— Не для того она.

— Вот именно, — сказал я. — Для каски нужен простой подшлемник. А самое лучшее — шапка с ушами, хорошо защищает от холода и позволяет одеть сверху шлем. Для лета — пилотка, которую можно сунуть за пазуху. Будёновку можно оставить до износа запасов — в частях, где она уже есть, на парадах, в училищах. Но как боевой головной убор она не годится.

Будённый нахмурился.

— Парадная, значит?

— Почётная, — поправил я.

Уборевич впервые заговорил:

— Вопрос, кстати, не только в каске. Давно известно: высокий головной убор демаскирует. В окопе, в складке местности, у гребня. Всё лишнее, что торчит, — помогает противнику.

Будённый перевёл взгляд на него.

— И вы туда же?

— Я не против традиции. Я против того, чтобы традиция торчала над бруствером. Немцы не зря от своего пикельхаубе отказались. Хватили с ним горя в четырнадцатом году!

Кто-то тихо фыркнул. Ворошилов решил не упираться.

— Записывайте: подготовить предложения по комплекту головных уборов с учётом каски, зимних условий и полевой службы. Будёновку немедленно не отменять.

— Никто и не предлагал немедленно, — сказал я.

Рыбалко записал.

Будёновка ушла в сторону. На стол легла винтовка Мосина.

Старая знакомая. Трёхлинейка. Простая, длинная, надёжная, как лом с прицелом. Из неё можно было стрелять, колоть, бить прикладом, сушить портянки, подпирать дверь. Хорошее оружие своей эпохи. Только эпоха менялась.

Рядом Симонов осторожно положил свою автоматическую винтовку.

Интендант счёл это своей территорией.

— Винтовка образца 1891/30 года освоена промышленностью, надёжна, войсками изучена. Боеприпас единый. Ремонтная база имеется. Автоматическая винтовка товарища Симонова перспективна, но сложна в производстве и требует повышенной культуры ухода.

Симонов побледнел, но промолчал.

Будённый поддержал:

— На войне солдат оружие в грязь уронит, в снег сунет, потом рукавом протрёт — и должен стрелять. Слишком нежная винтовка — беда.

— Согласен, — сказал я.

Симонов побледнел еще сильнее, взглянул на меня с упреком.

— Но это не значит, что нужно держаться за магазинную винтовку как за икону. Трёхлинейка остаётся массовым оружием — страна не перевооружит армию за год. И не будем себе врать: средний красноармеец автоматическую винтовку угробит очень быстро. Но и хоронить самозарядное оружие — преступление.

Симонов немного расслабился.

Я взял его винтовку. Тяжелее, сложнее, капризнее трёхлинейки. Но в ней угадывался облик будущего.

— Автоматическая винтовка должна идти не всем подряд, а туда, где её преимущество окупится. Лучшие стрелки отделений. Части повышенной подготовки. И вместе с винтовкой — программа обучения. Чистка, магазины, запасные части, учёт отказов, настрел, грязь, мороз.

Симонов не выдержал:

— Товарищ Брежнев, винтовка выдерживает нормальные испытания. При правильном уходе…

— Вот именно — при правильном. А нам надо знать, что с ней будет при неправильном, но обычном. Когда боец трое суток не спал, магазин потерял, песка набрал, затвор не смазал, а командир требует огня. Оружие, которое стреляет только в руках инженера, армии не нужно. Оружие, которое после обучения даёт лучшему стрелку отделения вдвое больше огня, — нужно очень. Предлагаю провести всесторонние испытания в Московской пролетарской дивизии. Рекомендовать постановку оптического прицела, и применять как вооружение «полевых снайперов».

Жуков взял трёхлинейку, приложился, потом взял винтовку Симонова.

— Тяжеловата, — сказал он.

Симонов дёрнулся.

— Вес обусловлен автоматикой…

— Я не ругаю. Говорю. В отделении такую дать не каждому. Дурак патроны высадит и останется с железкой.

— Поэтому не каждому, а лучшим стрелкам— сказал я. — И не без учёта расхода боеприпасов.

Уборевич кивнул:

— Это уже вопрос организации отделения. Автоматическая винтовка у сильного стрелка меняет плотность огня. У неподготовленного — только расход патронов.

— А зачем вообще снайперу автоматический огонь? — спросил Ворошилов. — Он одиночными стреляет.

— Мы говорим не про специализированного снайпера, а про стрелка отделения. На дальней дистанции ему, конечно, надо бить одиночным. А в ближнем бою, на ста метрах и ближе, пригодится автоматический огонь.

В итоге, Рыбалко записал решение: ограниченная опытно-войсковая эксплуатация АВС в отобранных подразделениях; отдельная программа обучения; обязательный учёт отказов, расхода патронов, работы в грязи и на морозе; доклады не по бумажной кучности, а по живой службе.

Симонов выглядел так, будто его не наградили, а вытащили из-под поезда.

Потом на стол положили штык.

Длинный, игольчатый, сверкающий. Прекрасная штука, если надо пугать крестьян на плакате или изображать атаку времён царя Гороха. На винтовке он превращал оружие в шест. В окопе, грузовике, лесу, развалинах — в обузу.

Будённый оживился первым.

— А вот штык не трогайте. Штык — это дух пехоты. Солдат должен знать: если патрон кончился, он всё равно до врага дойдёт.

— Штык нужен, — сказал я.

Он насторожился. Похоже, моё согласие раздражало его сильнее спора.

— Но не такой.

Я взял длинную иглу, приложил к винтовке.

— Сверкающий штык хорош на картине. В бою он чаще мешает пролезть в щель, выпрыгнуть из машины, не зацепиться в кустах и не выдать себя на солнце. В ближнем бою нужен не символ, а инструмент. Короткий нож-штык. Им можно колоть, резать, открыть ящик, нарезать хлеб, перерезать ремень, снять часового. А эта игла полезна в основном для красивой атаки, после которой половина роты ляжет от пулемёта.

Будённый стукнул ладонью по столу.

— Вы всё к пулемёту сводите! А