Снова вернуться в 80. Часть 1 - Игорь Перах

* * *

Я прошёл мимо. Молча. Поднялся обратно, взял шапку и куртку у Олега, снова спустился.

Виталик сидел, зажав нос. Кровь капала на снег.

На площадке стояли Олег с Федей. Смотрели на меня так, будто видели впервые.

— Ну ты даёшь... — пробормотал Олег.

Я ничего не ответил. Толкнул дверь и вышел.

Мороз принял сразу. Минус тридцать пять.

Ненавижу зиму.

Я шёл по Карла Маркса, и снег скрипел под ногами на каждом шагу. Иногда ноги начинали скользить — под снегом прятался предательский лёд. Редкие прохожие. Пустая улица.

На душе было тоскливо.

Я вернулся в детство с новыми мозгами. И в первой же нормальной ситуации сделал всё так же, как раньше. Вначале действие, потом откат и анализ. Почему не наоборот? И всё же я понимал: по-другому я бы не поступил. Это характер.

Это и есть самое страшное в старой прошивке.

Она просто включается.

Домой я вернулся в отвратительном настроении. Ухо ныло, тянуло, отдавало в голову. В автобусе пытался прижимать его к холодному стеклу — не помогало. В какой-то момент поймал взгляды двух девчонок напротив: хихикали, переглядывались. Потом дошло — ухо, наверное, уже распухло. Натянул шапку пониже, задел больное место, тихо выругался.

Автобус трясся. Люди молчали, каждый в себе. И только у меня внутри всё гудело — не от удара, от того, как быстро всё вышло из-под контроля. Как легко. Мороз снаружи уже не чувствовался — тело было перегрето изнутри. Злость, адреналин, остатки драки — всё это ещё держало.

Поднялся по лестнице, открыл дверь. Дома пахло едой — картошка, мясо, что-то жареное. После мороза это почти физически ударило. И вместе с запахом пришло другое — толчок под рёбрами. Не от удара. От узнавания. Это дом родителей. Тот самый. Тот, который я потерял но он уже не родной.

И я хотел не сюда. Я хотел к жене. К привычным вещам. К кружке на балконе, к запаху её духов в коридоре, к тому, как она ворчит на меня. К тишине, которая держит, а не давит. Ничего этого не будет ещё шестьдесят лет. Если вообще будет.

Я замер в прихожей, не снимая ботинок. Стоял и дышал. Просто дышал.

На кухне сидели. Отец за столом, с вилкой в руке, чуть развалившись. Уже под градусом — не сильно, но достаточно, чтобы язык стал свободнее, чем надо. Мама напротив, спокойная. Брат рядом — ел молча, уткнувшись в тарелку.

— О, явился. Ты сегодня рано. Что, даже есть с нами будешь?

Вроде шутка — а на деле подкол.

Я сел молча.

— Ты где вообще шляешься? В школу тебе не надо? Или уже всё, закончил?

Раньше именно здесь я сразу отвечал — резко, с наездом. Сейчас смотрел на тарелку и ждал, пока пройдёт первый импульс.

— Надо. Пойду.

— Пойдёт он… Ты уже месяц как «пойдёшь». И спорт забросил. Тренер приходил — по баскетболу. Спрашивал, куда пропал.

Я поднял глаза.

— И что?

— А то, что был парень — а стал… Посмотри на себя. Дохлый. Сутулый. Ни учёбы, ни спорта.

Я почти улыбнулся. Не потому что смешно — потому что раньше именно здесь всё и взрывалось: ответ на ответ, слово на слово, хлопок дверью.

Сейчас я смотрел на него иначе. Не на «отца, который достаёт», а на мужика лет сорока с небольшим, который живёт так, как умеет, и разговаривает так, как его научили. Он не злой. Он растерянный. Признаться в этом не может — не тот язык, не то поколение.

— Спорт — это дисциплина. Характер. А ты что? Книги читаешь и шляешься.

— Понял.

Он даже сбился.

— Чего ты понял?

— Что надо вернуться.

Пауза. Короткая, но заметная.

— Посмотрим, — усмехнулся он.

— Гена, отстань от ребёнка, — сказала мама устало. — Иди спать.

В пятнадцать я стал агрессивным — мог влететь в скандал моментально. А сейчас моё поведение — спокойное, ровное — было им непонятно. Это читалось по лицу матери: что-то не так, но что именно — непонятно.

Брат ел, не поднимая головы. Я перевёл взгляд на него, провёл рукой по волосам, чуть взъерошил. Он сразу напрягся: спина сжалась, плечи поднялись — ждал подзатыльника. Рефлекс.

Я убрал руку.

— Привет, Лёлик.

Он посмотрел на меня удивлённо, кивнул и снова уткнулся в тарелку.

С братом всегда было криво. Не потому что плохой — хороший парень. Просто мы были разные, и я в том возрасте мало кого умел любить нормально: всё через раздражение, через соперничество. Могли быть ближе. Должны были.

Я доел молча, поставил вилку.

— Я уберу.

Встал, отнёс тарелку в раковину. Вода зашумела. Обычные звуки. Домашние. Я стоял и чувствовал, как внутри постепенно отпускает. Не проходит — но становится яснее.

Закрыл дверь комнаты, сел на кровать, взял дневник. На первой странице — три слова: «Тело. Мозги. Деньги». День насмарку. Стоило прозвучать слову «девочки» — и всё полетело.

Я вспомнил сына. Того, взрослого, из той жизни. Он всегда говорил с улыбкой: «Чем сложнее, тем интереснее». Сердце отозвалось. Ещё один человек, которого я не увижу. Может быть — никогда.

Взял ручку. Написал: «Что я знаю».

Если ничего не менять — будет то же самое. Просто. Жёстко. Без вариантов.

Тело сильнее головы, если его не контролировать. Слово «девчонки» — и я уже не я, я — реакция. Либо учишься управлять, либо тебя ведут.

Дисциплина важнее настроения. Не хочется — не аргумент. Есть задача — делаешь.

Зачеркнул «нельзя жить на старых реакциях» и написал сверху: «не буду». «Нельзя» — это для тех, кто ещё торгуется.

Откинулся, посмотрел в потолок. Те же трещины. Ничего не изменилось. Кроме одного: теперь я видел, где именно всё ломается. Раньше можно было сказать «так получилось». Теперь — нельзя.

Дверь резко открылась. Я быстро закрыл дневник. Вот что бесило эти три дня: никакого личного пространства. Каждый может завалиться в любой момент, без стука. Для них — нормально. Для меня, с шестью десятками лет привычки к закрытым дверям, — как холодный душ.

— Ты как? Ухо покажи.

Она посмотрела, поцокала языком.

— Лёд приложи. И не лезь больше.

Не спросила, с кем дрался. Не спросила, зачем. Мать умеет так — сказала главное и всё.

— И иди к телефону. Девочка.

Я вышел в коридор.