Лекарь из ниоткуда - Илья Городчиков

Комнату приготовили быстро. Большой стол сдвинули к окну, застелили сложенным полотном и уложили на него Гаврилу. Я велел подложить под спину свёрнутое одеяло, осмотрел губы и снова посчитал пульс. Сердце колотилось часто, временами удары становились едва различимыми. Жена Гаврилы стояла у двери, прижимая руки к груди, а старуха уже шептала молитву.

Я снял грязную повязку. Края раны разошлись, из отверстия вместе с кровью выступала розовая пена. При каждом вдохе грудная клетка двигалась неровно, правая сторона заметно отставала. Простого закрытия раны могло не хватить. Внутри уже собирались воздух и кровь, и давление постепенно поджимало лёгкое.

Принесли первый котёл. Вода ещё бурлила, на дне лежали ножи, иглы, щипцы и две серебряные спицы, которые хозяйка отдала после короткого спора со свекровью. Нормальный скальпель среди этого богатства отсутствовал. Один небольшой нож оказался тонким и хорошо заточенным, а вместо хирургического зажима мне достались кузнечные щипчики, грубые, тяжёлые и всё же пригодные для работы.

Я вымыл руки с мылом, облил их водкой и заставил двух помощников сделать то же самое. Они морщились, переглядывались и выполняли каждое приказание. На Степана я надел чистую полотняную рубаху задом наперёд, завязал рукава у запястий и поставил возле стола. Вторым помощником стала жена Гаврилы, назвавшаяся Марфой. Её руки дрожали, однако взгляд оставался собранным.

— Степан держит плечи. Марфа подаёт полотно и льёт воду, когда скажу. Если Гаврила очнётся и начнёт вырываться, навалитесь крепче и берегите раненый бок.

— А водки ему дать можно? Может, боль тогда отступит хоть немного.

— Пока он без сознания, пить ему опасно, захлебнуться может. Губы просто водой смочите.

Я обработал кожу вокруг раны водкой и уксусом, стараясь не заливать крепкую смесь внутрь грудной клетки. Затем осторожно раздвинул края и начал удалять грязь. Вместе с засохшей кровью выходили волокна кафтана, мелкие щепки и клочья пакли от первой повязки. Пика прошла между рёбрами, скользнула по верхнему краю нижнего ребра и вышла обратно при падении казака. Крупный сосуд уцелел, иначе Гаврила давно закончил бы свой поход.

На глубине блеснуло что-то тёмное. Я взял щипчики, подцепил твёрдый кусок и вытащил обломок дерева длиной с ноготь. Марфа увидела его, побледнела и качнулась, но удержалась на ногах.

— Это из него достали? Там ещё много осталось?

— Один кусок уже вышел. Остальное будем искать осторожно.

Пальцы затосковали по вменяемым инструментам, но нужно было работать даже под светом нещадно чадящих свечей. Я промыл раневой канал остывшей кипячёной водой, пропустив через него несколько кружек. Жидкость выходила красной, затем розовой, а после стала почти прозрачной. Кровотечение усилилось лишь в одном месте. Я прижал сосуд полотняным тампоном, подождал и осторожно перевязал его тонкой нитью.

Гаврила резко дёрнулся и открыл глаза. Он попытался вдохнуть глубже, захрипел и схватил Степана за рукав.

— Лежи смирно, братец. Лекарь тебя чинит, а ты помоги ему и не дёргайся.

— Дышать трудно, Стёпка... — прохрипел боец, — Грудь горит, мочи нет...

Я наклонился к Гавриле и заставил его посмотреть на меня. Зрачки реагировали, сознание вернулось, речь сохранялась. Это немного улучшало шансы.

— Слушай меня внимательно. Пика пробила грудь, воздух давит на лёгкое. Я сейчас выпущу его, после чего станет легче. Боль придётся потерпеть, зато к детям вернёшься своими ногами.

— Делай, лекарь. Только держи меня, я ведь и дёргаться могу.

Вот за что я всегда уважал военных. Мирный человек в такой момент начинал торговаться, требовал обещаний и спрашивал, насколько будет больно. Боец принимал задачу и готовился её выполнить.

Я выбрал место ниже раны, обработал кожу и сделал короткий разрез над ребром. Гаврила выгнулся, Степан навалился ему на плечи, а Марфа зажала рот ладонью. В разрез я осторожно провёл полую гусиную трубку, которую успели найти на кухне и прокипятить вместе с инструментами. Из груди с шипением вышел воздух, следом потекла тёмная кровь.

Дыхание Гаврилы сразу стало глубже. Синева на губах медленно отступала, пульс сохранил частоту и сделался увереннее. Я дал вытечь крови, следя за состоянием пациента, затем вынул трубку и прикрыл разрез сложенным промасленным полотном. Основную рану стянул несколькими широкими швами, оставив короткий полотняный фитиль для оттока жидкости. Сверху лёг кусок чистой кожи, смазанный воском по краям, потом тугая повязка вокруг груди.

На всю работу ушло около часа. Когда последний узел лёг на место, рубаха на моей спине промокла насквозь, свечи оплыли, а в комнате стало душно от запаха крови, уксуса и человеческого страха. Я снова посчитал пульс, послушал дыхание ухом через свёрнутое полотно и позволил себе выпрямиться.

— Пока он жив, дыхание стало ровнее. Самые опасные часы ещё впереди, поэтому радоваться будем завтра.

Марфа перекрестилась и поцеловала мужа в лоб. Степан медленно отпустил его плечи, посмотрел на окровавленный стол и шумно выдохнул.

— Видел я, как цирюльники стрелы вырезают. Такого дела прежде видеть не доводилось, ты ему из груди сам воздух выпустил.

— Воздуху внутри грудной клетки делать нечего. Если снова начнёт синеть и задыхаться, сразу зовите меня. Хотя, по правде говоря, мне бы и тут заночевать, чтобы потом чрез полгорода не рваться, пятками сверкая.

Я объяснил Марфе, как уложить мужа полусидя, велел давать ему воду маленькими глотками и запретил кормить до вечера. Повязку следовало проверять каждый час, а руки перед этим мыть с мылом до самого локтя. Надо бы хлорную известь приобрести, но за неимением — будем пользоваться тем, что имеется.

Пока казаки переносили раненого на лавку, я собрал использованные инструменты и потребовал снова прокипятить их. Нож, щипцы и иглы выглядели жалкой пародией на хирургический набор. Если судьба продолжит подсовывать мне пациентов с пробитыми органами, придётся заказывать инструменты у хорошего кузнеца и самому чертить придумку.

Во двор я вышел на подгибающихся ногах. Там уже собралась небольшая ярмарка: соседи, родственники, освобождённые пленники и казаки из вернувшегося отряда. Все заговорили одновременно, задавая вопросы о Гавриле, татарах, ране и странном лекаре. Я поднял ладонь и дождался тишины.

— Гаврила жив, операция закончена. Ему нужен покой, поэтому в дом сейчас пойдут только жена и один помощник.

Толпа загудела. Несколько человек перекрестились, пожилая женщина заплакала, а широкоплечий казак с седыми усами протянул мне свёрток одежды.

— Надевай, лекарь, голым по Черкасску ходить негоже. Рубаха новая, шаровары почти новые, сапоги моего сына