Лекарь из ниоткуда - Илья Городчиков

Я поблагодарил его и ушёл за сарай переодеваться. Чужое молодое тело оказалось сухим, крепким и покрытым синяками. На боку темнел старый шрам, ещё один тянулся вдоль предплечья. Рубаха села свободно, шаровары пришлось туже затянуть поясом, а мягкие сапоги подошли удивительно хорошо, хотя портянки натянуть будет не лишним. Сверху мне дали потёртый зипун, что теперь казался парадной формой.

Когда я вернулся, люди расходиться и не думали. Седой казак, который командовал после боя, сидел на лавке возле крыльца и ждал меня. Теперь я разглядел его лучше: лет шестидесяти, левое ухо рассечено, на щеке старый сабельный след. Степан стоял рядом и уже успел пересказать мою легенду.

— Выходит, из Праги ты прибыл? Далеко же богемского лекаря в степь занесло.

— Дальше, чем я собирался. В мои планы татарский плен точно не входил.

— Зовут меня Максимом Фёдоровичем. В отряде я был старшим, поэтому и спрашивать стану первым. Расскажи добрым людям, каким ветром тебя к нам принесло.

Легенду пришлось собирать на ходу. Чем больше подробностей я добавлю, тем легче запутаюсь. Слишком короткий рассказ тоже вызовет подозрения, поэтому требовалась середина.

— Я лекарь из Праги, учился там же и несколько лет работал при частной лечебнице. О России слышал много хорошего, а в Воронеже у меня появился знакомый, который обещал помочь с домом и разрешением на практику. Я хотел открыть собственную клинику, лечить горожан и обучать помощников. По дороге меня встретили люди этого знакомого, завезли за город, забрали деньги, бумаги и инструменты. После удара по голове память смешалась. Очнулся уже связанным среди пленных, дальнейшее вы сами видели.

В рассказе хватало дыр, но слушатели смотрели сочувственно. Ограбленными иностранцами в эту эпоху никого удивить не получалось, но и на большую жалость я не рассчитывал.

— Имя-то у тебя русское, говоришь чисто. Знавал я одного академика столичного, так он даже так чисто не говорил никогда. Да и зачем тебя татям в степи живым оставлять?

— Думаю, прибыток им не лишним был. А имя такое, чтобы уху вашему проще было.

— А крест твой где остался? На шее пусто, и среди пражских лекарей всякие люди встречаются. Слыхал я, что жиды там и людей едят, дескать, нет лекарства лучше, чем кровь человечья.

— Да, вурдалаки настоящие... — выдохнул стоящий рядом Степан.

Из толпы сразу донеслось слово «жид», сказанное тихо и с большим интересом. Я подавил желание прочитать собравшимся лекцию о происхождении, вере и врачебной этике. Вот только предположения их тоже были не такими беспочвенными. И пусть к детям Израиля я отношения не имел, но сейчас их защищать не стоило.

— Крест забрали вместе с одеждой. «Отче наш» я могу прочитать на нескольких языках, а Господь услышит молитву и без серебра на шее.

— На латыни прочитаешь? Дьяк наш говорит, что все учёные лекари её знают.

— Прочитаю и на латыни. Если дьяк желает устроить экзамен, пусть сначала даст мне поесть.

Люди засмеялись, напряжение сошло. Максим Фёдорович тоже усмехнулся и велел принести хлеб, сало и кувшин кваса. Я сел на край лавки, сделал несколько глотков и почувствовал, что желудок готов переварить даже саму деревянную миску.

Поесть спокойно мне всё равно не дали. Люди подходили один за другим, благодарили за Гаврилу и расспрашивали о лечении. Кто-то просил посмотреть старую рану, кто-то жаловался на поясницу, один дед пытался показать мне высыпание прямо посреди двора, едва порты не стягивая. Я отбивался обещанием заняться всеми после сна и уже собирался уйти в дом, когда заметил женщину лет тридцати пяти. Она стояла у плетня, держалась за левую щёку и вздрагивала каждый раз, когда случайно сжимала зубы.

— Давно зуб болит? Ночью сильнее становится?

Женщина смутилась, убрала ладонь и кивнула. Рядом с ней немедленно возникли две соседки, готовые рассказать о болезни больше самой пациентки.

— Третий день мучается Аксинья, к утру совсем извелась. Лекаря у нас давно нет. Сама выдернуть не может.

— Дёргать здесь все мастера. Дайте осмотрю.

Я попросил Аксинью сесть возле окна и повернуться к свету. Для осмотра принесли свечу, маленькое зеркальце и чистую ложку. Я вымыл руки, обернул ручку ложки прокипячённым полотном и осторожно отвёл щёку.

Сам зуб выглядел целым. Десна возле заднего коренного покраснела и отекла, под её краем застряли волокна мяса. Небольшой карман уже начал гноиться, однако распухшая щека пока оставалась мягкой, рот открывался свободно, жара у женщины не было. При должном уходе зуб можно было сохранить.

— Вырывать ничего не станем. У тебя воспалилась десна, туда забилась пища.

Я промыл карман тёплой солёной водой, осторожно вычистил остатки полотняной нитью и снова осмотрел десну. Аксинья морщилась и вцепилась пальцами в край лавки, зато уже через несколько минут смогла сомкнуть челюсти без прежней боли.

— Утром и вечером полощи рот тёплой водой с солью. После еды очищай промежуток чистой нитью, руки перед этим мой. Если найдётся шалфей, заваривай и полощи. От водки и чеснока седмицу-другую воздержись.

— Значит, зуб останется? Я уже клещи приготовила, только духу не хватило.

— Клещи спрячь от греха подальше.

Аксинья расплакалась, обняла меня и тут же отступила, смутившись собственной смелости. Толпа загудела с новой силой. Спасённый от клещей зуб произвёл на казаков едва ли не большее впечатление, чем операция на грудной клетке. Один мужчина сразу потребовал посмотреть его десну, другой вспомнил про больное колено, а старуха из дома Гаврилы объявила, что у неё уже десять лет шумит в ушах.

Максим Фёдорович разогнал желающих взмахом нагайки. Он отвёл меня в соседний курень, где хозяева приготовили лавку, одеяло и таз с водой. Перед уходом старый казак задержался у двери.

— Отдыхай, пражский лекарь. За Гаврилой присмотрят, Степан тебя позовёт при любой беде. Завтра разговор продолжим, у нас к тебе много вопросов.

Дверь закрылась. Я умылся, лёг на лавку и накрылся одеялом, ожидая, что провалюсь в сон раньше, чем голова коснётся свёрнутой одежды по старой армейской привычке. Усталость и вправду навалилась на тело, однако сна всё не приходило.

За стеной разговаривали хозяева, во дворе лаяла собака, где-то дальше кричали пьяные казаки. Черкасск жил обычным вечером, а я лежал в чужом теле в чужом времени, без малейшего понятия, как вернуться обратно.

Если поутру я не окажусь в привычном теле, то нужно было думать, что делать.

Можно было двинуться в Петербург. Там мои знания быстрее всего заметят, а при удаче