Без страха и упрёка 3 - Андрей Борисович Земляной

Личный врач появился почти сразу, будто ждал неподалёку именно такого исхода. Он тихо переговорил с Гитлером, выслушал раздражённое требование оставить его в покое, затем всё-таки убедил сесть и спустя несколько минут сделал успокаивающий укол, после которого фюрера увели в его помещения. Перед уходом Гитлер успел потребовать, чтобы никаких решений об отходе не принимали без него, Мгу удерживали любой ценой, а Кюхлер к вечеру представил план возвращения Синявинских высот.

Дверь закрылась.

Ещё некоторое время все молчали.

В помещении оставались Кейтель, Йодль, Цейтцлер, Геринг, Гиммлер, Риббентроп, Геббельс, Шпеер, Борман и Канарис, которого пригласили к докладу по действиям советской разведки и причинам неожиданно эффективного подавления немецкой связи. Несколько человек приехали в ставку ещё накануне, остальных вызвали после первых известий о масштабах русского прорыва, и теперь они оказались в необычном положении: Верховный главнокомандующий находился в соседнем здании под действием бром-нервацита[1], формально ничего важного решать без него было нельзя, но фронт от этого ждать не собирался.

Первым молчание нарушил Кейтель.

— Господа, — сказал он, медленно возвращаясь к столу, — приказ фюрера совершенно ясен. Мгу необходимо удержать, возможности восстановления прежнего положения следует изучить, а любые решения по Демянску отложить до его возвращения.

Цейтцлер посмотрел на него с таким выражением, словно пытался решить, действительно ли фельдмаршал сейчас хочет исполнения того, что говорит или просто выполняет привычную роль, проговаривая какие-то ритуальные вещи.

— Вильгельм, — произнёс он наконец, уже без официального тона, — если мы будем до вечера изучать возможность вернуть Синявино, русские до вечера продолжат подтягивать туда артиллерию, а послезавтра возвращать придётся уже не высоты, а Мгу. Я не предлагаю сейчас подписывать приказ об отходе из Демянска, если это так вас беспокоит. Я предлагаю хотя бы начать подготовку, которую в любом случае невозможно скрыть от самих себя: вывоз лишних складов, раненых, имущества, подготовка промежуточных рубежей и дорог. Если фюрер завтра снова запретит отход, войска останутся. Если согласится, мы не потеряем ещё неделю.

Йодль, всё это время молчавший, медленно кивнул, соглашаясь.

— Подготовку можно оформить как меры на случай нового русского наступления, — сказал он. — Она не обязывает нас оставить выступ, но даёт Кюхлеру возможность сделать это организованно, если решение будет принято. Самая опасная вещь сейчас — повторить то, что произошло под Ладогой, когда резерв начали собирать уже после прорыва.

Кейтель поморщился, однако спорить не стал, а Цейтцлер, почувствовав хотя бы небольшую поддержку, развернул карту группы армий «Север» и объяснил то, что пытался сказать Гитлеру. Демянский выступ последние месяцы пожирал людей не столько большими потерями, сколько самим фактом своего существования: длинная линия фронта, постоянные атаки русских, необходимость держать дороги, снабжать выступ и иметь внутри достаточно войск на случай нового окружения. Сокращение линии позволяло высвободить несколько дивизий и штабных частей, часть из которых после пополнения можно было отправить к Мге, а часть оставить настоящим резервом группы армий.

— Даже если вывести их завтра, это не будут свежие дивизии, — предупредил Цейтцлер, обращаясь уже ко всем. — Люди устали, полки недоукомплектованы, техника изношена. Не надо потом докладывать фюреру, что мы внезапно получили шесть полноценных соединений. Но это будут части, которые можно восстановить, вместо того чтобы продолжать расходовать их на удержание выступа, не дающего нам сейчас ничего, кроме красивой линии на карте.

Геринг тяжело откинулся в кресле и некоторое время молча рассматривал карту, затем раздражённо потёр висок.

— Если вы отдадите Демянск, русские объявят это новой великой победой, — сказал он. — После Ленинграда им именно этого и не хватает. Через неделю Москва будет рассказывать всему миру, что Вермахт бежит по всему фронту.

— Если мы не отдадим Демянск сами, — устало ответил Цейтцлер, — через месяц они могут объявить ту же победу, только вместе со списком разбитых дивизий.

Геббельс, до этого сидевший почти неподвижно и слушавший военных с плохо скрываемым раздражением человека, привыкшего иметь дело со словами и общественным настроением, а не километрами фронта, неожиданно поддержал Цейтцлера.

— Немецкий народ переживёт оставленный выступ, — сказал он, слегка наклонившись вперёд. — Нам вовсе не обязательно сообщать населению, что армия отступила из-за нехватки сил. Это будет плановое выравнивание фронта, высвобождение войск для решающих операций и уничтожение всего, что противник сможет использовать. Я найду формулировку. Гораздо хуже объяснять потом, почему мы сначала объявили позицию неприступной, а затем потеряли там несколько дивизий.

Борман наконец поднял голову от блокнота.

— Вы предлагаете готовить население к тому, что Германия будет оставлять занятую территорию?

Вопрос прозвучал спокойно, почти дружелюбно, но Геббельс слишком хорошо знал человека, который его задал, чтобы не услышать скрытого смысла.

— Я предлагаю готовить население к тому, что война требует решений, а не географического тщеславия, — ответил он после короткой паузы. — Если хотите, можете записать именно так, Мартин.

— Я записываю то, что считаю необходимым, — сказал Борман и снова опустил взгляд.

Геринг усмехнулся, но промолчал.

Разговор постепенно переставал быть продолжением сорванного доклада и превращался в первое за долгое время обсуждение, где никто не мог просто повернуться к Гитлеру и получить окончательное решение. Именно поэтому спорить начали серьёзнее. Риббентроп предложил решить проблему резервов политическим путём. Венгрия, Румыния, Словакия и Хорватия всё ещё располагали людьми, которых можно было потребовать для Восточного фронта, а Испанию следовало заставить увеличить пополнение Голубой дивизии. Если союзники хотят воспользоваться результатами побед Германии, заявил он, то должны действительно участвовать в войне, а не ограничиваться символическими контингентами.