Без страха и упрёка 3 - Андрей Борисович Земляной

Цейтцлер выслушал его до конца и только потом покачал головой.

— Я не возражаю против дополнительных дивизий, — сказал он. — Но давайте сразу договоримся, что мы не станем отправлять их под Мгу и считать равными немецким. Нам уже достаточно дорого обошлась привычка рисовать на карте одинаковый прямоугольник независимо от того, кто находится внутри. Венгерская или словацкая дивизия может занять спокойный участок, охранять коммуникации, прикрывать тыл, бороться с партизанами и тем самым освободить немецкую часть для фронта. Это будет полезно. Если же мы поставим союзников туда, куда завтра ударят русские танки и артиллерия, через сутки снова будем искать немцев, чтобы закрыть образовавшуюся дыру.

Риббентроп слегка покраснел.

— Если так говорить с союзниками, они вообще перестанут присылать войска.

— Тогда не говорите им так, — ответил Цейтцлер, пожимая плечами. — Вы дипломат. Найдите слова. Я говорю о том, куда потом ставить присланных людей.

На этот раз усмехнулся уже Йодль, а Геббельс отвёл глаза, скрывая улыбку.

Риббентроп, почувствовав, что дальнейший спор не принесёт ничего, переключился на Финляндию. По его мнению, сейчас наступил лучший момент потребовать от Хельсинки наконец активных действий на Карельском перешейке, ведь русские бросили большие силы южнее Ладоги, и удар финнов заставит Ленинградский фронт снимать дивизии с направления на Мгу.

— Требовать можно, — негромко сказал Канарис, впервые вмешавшись в разговор. — Получить будет сложнее.

Риббентроп повернулся к нему.

— У вас есть сведения, что Маннергейм откажется?

— У меня есть сведения, что Маннергейм уже полтора года отказывается делать именно то, что мы от него хотим, когда речь идёт о прямом наступлении на Ленинград, — ответил адмирал. — Финны готовы удерживать свои позиции, готовы связывать советские войска и охотно примут оружие, продовольствие и горючее. Но заставить их сейчас бросить армию на укреплённый перешеек только потому, что 18-я армия потеряла Синявино, будет чрезвычайно трудно. Давить стоит. Рассчитывать на результат при планировании операции я бы не стал.

— Вы в последнее время вообще ни на что не предлагаете рассчитывать, адмирал, — заметил Гиммлер.

Канарис повернул к нему голову.

— Это называется разведкой, рейхсфюрер. Если я начну докладывать только то, на что вам приятно рассчитывать, мне лучше перейти в министерство пропаганды.

Геббельс посмотрел на него с явным неудовольствием.

— У меня, адмирал, тоже иногда приходится иметь дело с фактами.

— Тогда вы понимаете, о чём я говорю.

Неловкая пауза продлилась недолго. Кейтель, не желая превращать совещание в обмен личными колкостями, спросил Канариса, что Абвер установил по поводу самой операции под Ленинградом и почему советское наступление оказалось настолько эффективным в первые двое суток. Именно ради этого адмирала и вызвали в ставку, и теперь он вынул из папки несколько листов, но читать их не стал.

— Мы пока не имеем полной картины, — начал Канарис. — Часть информации поступает от наших радиоразведывательных подразделений, часть из допросов людей, вышедших из районов первого удара. Однако три обстоятельства уже можно считать установленными. Первое: русские начали использовать значительно больше малых радиостанций непосредственно в передовых частях. По нескольким показаниям, связь имеется уже не только у рот и взводов, а в некоторых штурмовых частях едва ли не у каждого отделения. Второе, подавление наших радиосетей в первые часы операции стало не случайным и не широкополосным. Они очень точно знали основные и резервные частоты, порядок перехода и структуру корпусных сетей.

Цейтцлер помрачнел.

— Радиоцентр.

— Именно, — подтвердил Канарис. — За двое суток до наступления русская специальная группа захватила главный узел связи двадцать шестого корпуса. Охрана уничтожена, двое офицеров пропали, большая часть документов исчезла. Первоначально преследование ушло по ложному направлению, затем русские вывели группу к Ладоге и каким-то образом эвакуировали по воде. Одна из наших ягдкоманд попала под удар советских штурмовиков, вызванных, судя по всему, непосредственно самой группой.

Геринг резко выпрямился.

— Непосредственно?

— По имеющимся сведениям — да.

— Это невозможно. Для вызова авиации существует порядок, наземные пункты управления, связь с дивизией, корпусом…

— Очевидно, у русских теперь существует другой порядок, — спокойно ответил Канарис. — Или они сделали исключение для конкретной группы. В данном случае результат одинаков.

Геринг недовольно посмотрел на Кейтеля, словно тот обязан был объяснить, почему советские разведчики вдруг получили возможности, которых немецкое командование не желало признавать даже теоретически.

— Кто это был? — спросил Гиммлер.

Канарис помолчал секунду.

— Мы не располагаем абсолютно надёжным подтверждением, но по почерку действий, применённому оружию, характеру отхода и тому, что в преследование включились подразделения, ранее получавшие ориентировку именно на эту группу, я считаю вероятность высокой. Тихонов.

Имя ничего не говорило Риббентропу и Шпееру, зато Гиммлер сразу нахмурился.

— И Штурмин?

— Скорее всего.

После Волынского эта фамилия приобрела в комнате совершенно другой вес.

Новости о новогодней операции в Москве дошли до Берлина обрывками. Связь с группой Скорцени исчезла, несколько агентурных каналов просто исчезли, а попытки выяснить подробности дали только косвенное подтверждение того, что операция провалилась полностью. Сам Скорцени числился пропавшим, и хотя Гиммлер до сих пор отказывался признавать возможность его захвата, никто уже всерьёз не рассчитывал получить от него сообщение.

— Этот человек начинает появляться слишком часто, — произнёс Гиммлер, и в голосе впервые прозвучало не раздражение, а что-то