Без страха и упрёка 3 - Андрей Борисович Земляной

— Я уже давно так не считаю, — ответил Канарис. — Вопрос в другом: кем именно его считать.

Он достал ещё один лист.

— Есть ещё одно обстоятельство. Новое авиационное оружие.

Шпеер заинтересованно поднял голову.

Канарис объяснил, что первые донесения казались противоречивыми именно потому, что люди пытались описывать явление привычными словами. Солдаты сообщали о необычных взрывах без характерной крупной воронки, после которых длинные участки траншей оказывались практически уничтожены, лёгкие перекрытия разрушались, двери блиндажей вырывало наружу или внутрь, а находившиеся в окопах люди погибали или на некоторое время полностью теряли способность сопротивляться. В нескольких местах уцелевшие говорили о каком-то облаке непосредственно перед взрывом, однако пока нельзя было уверенно установить, являлось ли оно частью действия боеприпаса или обычным дымом и снегом.

— Химическое оружие? — сразу спросил Геббельс.

— Пока оснований так считать нет, — ответил Канарис. — У выживших нет признаков отравления известными боевыми веществами. Скорее речь идёт о новом типе взрывного действия. Специалисты требуют образцы.

— Тогда возьмите образцы, — сказал Гиммлер.

Канарис посмотрел на него почти с сочувствием.

— Рейхсфюрер, если бы целая русская бомба лежала сейчас у нас на складе, я бы не рассказывал вам, что специалисты требуют образцы.

Министр промышленности Шпеер придвинул к себе один из листов.

— Что именно нужно?

— Осколки корпуса, остатки вещества, несработавший боеприпас, если удастся захватить, медицинские заключения по поражённым, фотографии мест применения. Всё. Даже земля и снег из зоны взрыва могут быть полезны.

— Я дам людей из технических служб, — сказал Шпеер. — Если мы поймём принцип, дальше можно говорить о воспроизведении или защите. Пока обсуждать нечего.

Канарис кивнул, а затем добавил то, что явно оставлял напоследок.

— Есть ещё совпадение, которое мне не нравится. В течение последних месяцев возле подразделений, связанных со Штурминым, последовательно появляются новинки неуклонно изменяющие эффктивность их полевой разведки. Малые радиостанции, необычное снаряжение, оружие со сниженным звуком выстрела, новые мины. Теперь, вскоре после того как его группа действует в интересах Ленинградского фронта, русские впервые применяют новое средство поражения и одновременно демонстрируют значительно более организованное радиоподавление. Я не утверждаю, что всё это изобрёл один человек. Это было бы нелепо. Но я считаю ошибкой продолжать рассматривать текущие изменения в отрыве друг от друга. Возможно, русские таким образом вводят в игру технический центр или группу специалистов, доступ к которой мы пока не видим.

— А возможно, русские просто научились воевать, — негромко произнёс Йодль.

Канарис повернулся к нему.

— Это самый неприятный вариант из всех.

В комнате снова стало тихо.

Именно эта мысль беспокоила Цейтцлера больше всего, хотя он вряд ли сформулировал бы её таким образом. Одно новое оружие можно изучить, частоту можно поменять, против конкретной группы можно создать другую группу. Гораздо хуже было представить, что противник начал быстрее соединять уже существующие возможности: разведчик видит цель, передаёт её по радио, штаб не тратит двадцать минут на согласование, самолёт приходит туда, куда его вызвали; захваченные документы немедленно попадают связистам, и через сутки помехи ставятся не вообще, а на нужных частотах; новое оружие не лежит годами на полигоне, а несколькими десятками экземпляров отправляется прямо на фронт.

— Тогда менять надо не одну частоту, — сказал он после долгой паузы. — Нужно менять весь порядок связи нашей армии. И не только там.

Канарис согласился.

— Полный комплект таблиц больше нельзя хранить в одном полевом узле, армейские, корпусные и дивизионные сети следует разделить, резервные частоты менять чаще, часть передатчиков использовать как ложные, а при угрозе захвата документов вводить не обычный порядок смены позывных, а полный аварийный переход.

Цейтцлер добавил требование восстановить курьерскую связь и заранее готовить резервные проводные линии, потому что надежда исключительно на радио после первого артиллерийского удара теперь могла обернуться тем же, что произошло под Синявино.

— И всё это потребует больше оборудования, кабеля, машин и обученных людей, — заметил Шпеер. — Я просто напоминаю, чтобы через неделю мне не принесли список на двадцать тысяч радиостанций и не спросили, почему они ещё не изготовлены.

— Вам принесут список, — устало сказал Цейтцлер. — Потому что после этой операции принесут списки все.

Шпеер даже не улыбнулся.

— Вот поэтому нам придётся решить, что важнее. Радиостанции, танки, противотанковые пушки, боеприпасы, автомобили или ещё один новый заказ, о котором я узнаю завтра утром. Заводы не расширяются от того, что мы повышаем голос.

Геббельс, до этого слушавший технический разговор с заметным нетерпением, воспользовался моментом.

— Зато можно расширить рабочую силу.

Шпеер посмотрел на него с удивлением.

— Каким образом?

— Закрыть то, без чего страна может обойтись во время войны. Сколько ещё мужчин сидят в магазинах, конторах, ресторанах и никому не нужных гражданских учреждениях? Сколько женщин всё ещё не привлечены к производству? Мы ведём войну так, будто можем одновременно сохранять привычную жизнь и воевать против половины мира. Возможно, пора наконец объяснить немцам, что это невозможно.

Геббельс говорил всё горячее, и теперь в нём появилось то самое возбуждение, которое обычно предшествовало большим пропагандистским кампаниям. В поражении под Ленинградом он видел не только угрозу, но и возможность заставить общество принять