Похищенная в летний полдень - Мария Самтенко

— Феса, мы не должны…

— Кирст, еще одно слово — и будешь лежать с трусами во рту, — улыбается она.

— Ты же их не взяла.

— А я и не про свои, — ее улыбка становится шире.

Она наклоняется к платью, вытаскивает маленькие ножницы в чехле, быстро перерезает резинку у меня на трусах и режет дальше.

От холодного металла в опасных местах все норовит упасть. Но эти прикосновения… Феса обхватывает мой член тонкими пальчиками, и, наклонившись, скользит по нему языком — от основания до головки. Одно небрежное движение — и я теряюсь, подаюсь бедрами, забывая про все возражения.

Влажные пальцы Фесы обхватывают мой член, двигаются вверх-вниз, так медленно и мучительно. Ужасно хочется перехватить ее руку, ускорить темп, если бы не наручники! Но нет, она снова дразнится, почти доводя до пика и останавливаясь.

— Девичья честь — дело серьезное, — шепчет она, забираясь на постель и усаживаясь мне на бедра. — По крайней мере, в глазах общественности.

Приподнявшись, она обхватывает мой напряженный член, направляет в себя — так влажно и горячо, что у меня темнеет в глазах. Феса двигается, сперва рвано, подбирая угол и темп, потом ритмично, и это снова в шаге от наслаждения, и я задыхаюсь, и она — тоже. Одной рукой девушка сжимает свою грудь, вторая опускается ниже. У Фесы перехватывает дыхание, лицо розовеет, она откидывается назад, переживая кульминацию. Потом соскальзывает с меня, снова обхватывает член рукой.

Невозможно! Я двигаю бедрами, мечтая только о разрядке. Пальцы Фесы сжимаются, скользят вверх-вниз, пара движений — и я изливаюсь с судорожной дрожью, почти теряя себя от долгожданного наслаждения.

— У тебя есть полтора дня, чтобы придумать покаянную речь, Кирст, — шепчет Феса, наклоняясь к мне с поцелуем.

А потом щелкает пальцами, растворяя магические путы, подбирает платье и закрывает за собой дверь.

Глава пятая

Дракон обижается

Феса

Карета с моим отцом останавливается у входа в замок точно в назначенное время — он всегда пунктуален. А я нет, и я напрочь забываю про эту встречу, поэтому папеньке приходится полчаса ждать у входа в замок.

— Феса, дочь моя! — громогласно говорит он, окинув взгляда меня, молчаливого Кирста рядом и мелких паршивцев Гая и Ориса с боков. — Я приехал забрать тебя! Ну, или как получится. Тебя здесь никто не обижал?

— Никак нет, папенька! — хочется добавить «они не до такой степени идиоты», но я сдерживаюсь. — Мне нравится гостить у отсутствующего здесь господина Лорена и его семейства! Я целыми днями валяюсь на пляже, отвлекаясь разве что на небольшие домашние дела.

Папа гладит щетинистый подбородок и коварно уточняет:

— А ты, Феса, никого не здесь не обижала?

В нестройных рядах похитителей начинается подозрительное переглядывание. Я почти уверена, что Кирст не рискнет жаловаться на то, что я привязала его к кровати и отымела на свое усмотрение — бедолага все эти полтора дня обходил меня по широкой дуге, краснея при этом как майская роза — но Гай и Орис вполне могут огласить папеньке список претензий. Как, например, я случайно постирала все вещи Гая вместе со своим платьем, и они окрасились в сиреневый. Или как уронила в ботинок Орису виноградную улитку и забыла предупредить. Или как опрокинула солонку в кастрюлю с овсяной кашей, да мало ли чего там было за эти полтора дня. Или как нашла и прокляла табак, который прятали подростки, отчего он приобрел аромат не стираных неделю носков. Или…

А впрочем, это же не я их похитила!

— Ну нет, папа, о чем вообще речь! Конечно, я никого не обижала!

Конечно, не обижала, потому что даже эпизод с табаком — это не издевательство, а важный педагогический момент. Рано этим балбесам курить!

Отец снова скребет подбородок и делает ход конем:

— Фесочка, ты здорова? Очень на тебя не похоже!

Вскидываю голову, складываю руки на груди и чеканю:

— Не представляю, о чем ты!

Отец разводит руками, переводит взгляд на Кирста как на старшего:

— Сожалею, молодой человек, что мой заклятый конкурент вас в это втянул, но, раз уж игра началась, мы все вынуждены играть по правилам. Скажите, не нанесли ли вы ущерб чести и репутации Фесы, не совершали ли в отношении нее никаких непристойностей?

Кирст, на самом деле, имеет полное право сказать «нет, я ничего такого не совершал», и будет прав. Нанести урон моей девичьей чести затруднительно, мне все-таки не двадцать лет, репутация тоже уже как-то сложилась, правда, здесь про нее не знают, а что касается непристойностей, так и их тоже совершала исключительно я. Не он.

Строго говоря, отец даже не сможет сказать «да, Феса вела себя провокационно, но ведь она не привязала тебя к кровати», потому что как раз таки привязала!

Но Кирст это не делает, он молча краснеет до кончиков ушей и опускает глаза.

— Что ж, молодой человек, все с вами ясно, — сумрачно заключает отец. — Я вынужден констатировать, что не приму дочь обратно, пока вы не уплатите за нее выкуп. Точную сумму я сообщу сегодня вечером. Всего хорошего.

Кирст

Стоит отцу Фесы скрыться из виду, как Гай и Орис бросаются ко мне.

— Кирст! — Гай страшно округляет глаза. — Ты что, обесчестил Фесу? Когда успел-то?

Ну и что мне ответить? Ни один мужчина о таком не расскажет! Бросаю беспомощный взгляд на нашу похищенную и вижу у нее на губах улыбку. Ту самую.

Я не могу смотреть на нее и ничего не вспоминать! Ее обнаженное, гибкое тело на мне, ее дыхание во время оргазма, даже эти проклятые ножницы, срезающие с меня трусы!

— А главное, как ухитрился пройти к ней незамеченным? — подхватывает не подозревающий о моих мыслях Орис. — Ваши комнаты даже не рядом! Мы с Гаем бы точно заметили!

— Не то, чтобы я подсказываю, — влезает в беседу Феса, — но окна моей комнаты выходят прямиком на огромное дерево.

— Кирст? — впервые в жизни Гай смотрит на меня с тенью восхищения.

— Нет! Нет, Гай, я лазаю по деревьям! И тебе не советую!

Как об стенку горох, естественно — глазах ребят уже зажегся огонек авантюризма. На словах они, конечно, заявляют «нет-нет, никаких деревьев», но я-то их знаю еще с тех времен, когда был жив мой отец, и они проводили у нас каждые выходные!

Поэтому нет ничего удивительного в том, что они с Оресом очень-очень быстро прощаются и куда-то