Самурай и ивы - Майкл Бишоп

Помогти. Язык времён рабовладельческих плантаций, который сейчас получает необъяснимое возрождение среди чернокожего населения Атланты.

— Давай, — настаивала Квикег, — подойди, посмотри на это.

Басенджи подошёл к пустой раньше стене и посмотрел на три матовые гравюры без рамок, которые были там сейчас прикреплены прозрачным скотчем. Это были гравюры Нормана Роквелла. Они наполнили квартиру изображениями детей, любящих родителей и команды космического корабля Аполлон 11.

— Каждая стоит десять зарплат, — сообщила Квикег. — Так что я не буду проводить аукцион старых носков своих братьев. Это всё будет оплачено за два месяца. А ты … ты скупой, Басенджи, но всё равно можешь на них посмотреть.

Квикег и Тай Костурко встали по обе стороны от него, так что Басенджи почувствовал себя спичечным коробком между двумя высокими подставками для книг.

— Гравюра слева называется Новая детвора по соседству, — проговорил долговязый парень. — Она взята из журнала Look из поздних 60-х годов прошлого века. Что в ней интересно, так это балансировка композиции — движущийся фургон на заднем плане как бы объединяет трёх светлокожих ребят в одно целое вот в этом месте, — и он махнул рукой, — а чернокожего мальчика со своей маленькой сестрой — вот в этом месте, — и он вновь махнул рукой. — Обратите внимание на следующий приём Роквелла: он дал чернокожей девочке белого котёнка, а рядом со светлокожими ребятами посадил чёрного щенка. Создано конфронтационное зеркальное отображение, — даже домашние животные, сидящие у детей, повернуты друг к другу мордочками.

— И что это должно означать? — спросил Басенджи.

— Показать, что разный цвет на противоположных полях картины не является принципиально различным. Знаете, это изображение несло очень важный социологический посыл для своего времени. Роквелл создавал канон.

Басенджи вновь стал разглядывать гравюру.

— Коты и собаки, — проговорил он, — являются совершенно разными видами животных. Художник, что, пытается намекнуть на внутреннюю … антипатию … между детьми, как между котами и собаками?

— Антипатию? — переспросила Квикег.

— Нет, мистер Фаулер, вы этому пытаетесь придать слишком большое значение. Животные — это только животные. Кот и собака. Ваша интерпретация приведёт вас, скорее всего, к неправильному пониманию замысла Роквелла.

Басенджи помолчал немного, потом сказал:

— Ладно, хорошо. Расскажите мне о его замыслах.

— Та, что в середине, принадлежит к серии Четырёх Свобод, — это Свобода от Страха. Та, что справа, показывает первых людей, ступивших на Луну, с инженерами из НАСА и простыми американцами, стоящими позади них.

— Но кошек и собак тут нет, — сказал Басенджи. — Эти люди ходили по Луне, а мы не можем даже увидеть это.

— Давайте сядем — нам так легче будет рассматривать картины, — предложила Квикег. — Забудем о Луне.

Они с Тайем уселись на пледы, тогда как её сожитель по квартире опустился на свой стул. При этом его блокнот оказался на самом краешке между спинкой и сиденьем. Басенджи, нащупав его, переложил к себе на колени. Затем они стали молча рассматривать все гравюры.

Прощай, вечер пятницы. Хотя он и не много что планировал на этот вечер. Засесть за свой компьютер и читать. Или записать что-нибудь умное в своём блокноте, например, по вопросу, как он оказался в месте, где его личная жизнь может быть так легко потревожена. Ну, или просто сидеть и пялиться на голую стену.

Наконец, Тай Костурко нарушил молчание. Он сказал:

— Пойдите с нами на вечер ритмики, мистер Фаулер. Он устраивается для роллеров, но вы наш гость.

— Да, пошли, — сказала Квикег, дотрагиваясь до его ноги. — В противном случае ты просидишь здесь один весь вечер, думая об унылых вещах.

— Нет, — ответил Басенджи, искренне качая своей головой.

— Ну, если вы не пойдёте, — проговорил Тай Костурко, — то и мы не пойдём. Мы не собираемся оставлять вас здесь одного в одиночестве на весь вечер пятницы. Это не гуманно, мистер Фаулер.

— Нет, это всё нормально.

— Не гу-у-уманно, — как эхо повторила Квикег за своим товарищем. — Ты не будешь сидеть здесь в пятницу вечером и ничего не делать. Мы не позволим тебе.

Итак, Саймон/Басенджи, не понимая, почему позволяет так обращаться с собой, отправился вместе с ними на пятничный вечер ритмики в Кеноторий Девятого уровня.

8. Ритмичные телодвижения

В Кенотории Девятого уровня, который находился (так показалось) через бесконечное количество помещений от их квартиры, сотня или около того людей двигались туда-сюда под дрянными японскими фонарями — маленькими лунами, напоминающими декорации студенческих дискотек. Большинство присутствующих были чёрнокожими, потому что среди катавшихся на роликах основу тоже составляли чёрнокожие. Фонари наполняли зал тусклым оранжевой окраски дымом — похожее освещение было в лифте-терминале Нового Персикового Дерева.

В дальнем конце зала Саймон/Басенджи увидел приподнятую платформу, на которой стоял мужчина в белом трико и показывал главные ритмические движения в соответствии с аккомпанирующей ему музыкой. Её производили два музыканта — один играл на флейте, а другой пиликал на контрабасе, издавая еле уловимые звуки. Доносившаяся музыка была достаточно мелодичной, чтобы не считаться нео-авангардистской и не быть запрещённой (неоавангардистская — этот термин, подумал Басенджи, сам по себе куда более нелепый, чем музыка, которую он должен был запретить). Трели флейты и раскаты контрабаса …

Тай Костурко вывел Квикег и Басенджи на середину зала, и их окружили танцоры в разнообразных пёстрых одеждах. Руки, ноги, бёдра, животы, задницы следовали мимо Басенджи в какой-то специфичной хореографии. Все эти вяло качающиеся части тел совершали дьявольски продуманные движения. Слишком хорошо организованные. Все танцоры не сводили глаз с белого призрака на платформе, который выполнял хорошо заученные обезьяноподобные конвульсии.

— Это и есть ритмика? — спросил Басенджи у Квикег.

— Да. Здесь ничего такого нет, но всё равно это лучше, чем сидеть дома. Некоторым это даже нравится. Давай, ты это