Самурай и ивы - Майкл Бишоп

Рассказывая, она смотрела на Басенджи и отмечала для себя, какие странные у него сейчас глаза и какой он сам весь странный.

— И однажды члены Городского Совета и Палаты представителей, и даже рядовые чиновники, сказали: “Хватит больше здесь внизу всяких тамтамов, а также топоров и бивней слонов” и предложили нам постигать ритмику. И она не убила нас — мы же роллеры. Мы держим свою голову холодной. Под словом “мы” я подразумеваю роллеров 2035 года, когда были приняты Эдикты Сокращения. Но разницы никакой нет — роллер есть роллер и спустя одиннадцати лет. Итак, мы — теперешние и те, что вступили в их ряды ещё одиннадцать лет назад, — ходим на то, что нам предложили. И некоторые из нас обманывают этих членов совета, научившись любить это дерьмо, которое нам сюда поставляют в виде музыки.

— А вы уверены, что они не обманывают вас, принуждая любить эту ритмику? — проговорил Басенджи. — Может, они этого и хотели?

— Нет. Может так показаться, но нет. Они не хотели, чтобы мы её полюбили, они хотели, чтобы мы просто ей занимались. Но мы знали, чего они хотят, всё время знали, — и мы нарушили их планы, полюбив ритмику, после того как поняли, что вынуждены будем ей заниматься.

— Но вы не любите её, Квикег.

Проклятие, он слушал её очень внимательно — внимательнее, чем ей хотелось. Его голодные раскосые глаза выпивали пунш и съедали всё, что она говорила: ам-ням-ням.

— Нет. Но это терпимо, и я это выдерживаю, потому что знаю, что я роллер. И это компенсирует ту музыку, что они украли у нас в 35-м.

— Тебе было семь лет тогда, — сказал Басенджи. Они замолчали. Через какое-то мгновение он наклонился в её сторону, и она могла видеть седину в его угольно-чёрных бакенбардах.

— И ты никогда не уставала? — спросил он. — Не чувствовала себя больной после этих прыжков вверх-вниз в этом безобразном зале? От этого бесконечного беганья, словно по замкнутому кругу? — Он говорил эти слова, отталкиваясь от своих ощущений. Но и от её тоже.

— Нет, — ответила она. — Не уставала. Ты знаешь, что такое вольное планирование?

Он помотал головой.

— Это выражение используется для обозначения того, что делает самолёт, когда у него отказывают двигатели. Здесь внизу мы планируем после хорошей гонки по коридорам, от которой наши шарики в ботинках крутятся как ненормальные. Да. Настоящее планирование. Твоё тело скользит как ракета или стрела, голова вздёрнута, весь напряжён и полагаешься только на свои мышцы, чтобы не упасть. Душевным планированием мы это называем — всё становится гладким и пушистым. И это ощущение делает нашу жизнь очень классной, Басенджи. Оно лучше, чем спиртное или новые персики — оно превосходит всё, о чём я могу только подумать. Делая это, ты забываешь о бетоне, о всех этих этажах и о том, что больше никогда не увидишь Луны. Это так и есть. Это настоящее душевное планирование. О чём тебе, Басенджи, и говорил Тай. Вот почему мы роллеры.

Квикег замолчала и присмотрелась к лицу своего сожителя по квартире. Оно покраснело — краснота разлилась по его светло-коричневым щекам. Чёрт, она снова его позорит. Кондиционирование воздуха нивелировало тепло от пунша, и её ногам стало холодно. Она пересела, убрав ноги под себя, при этом совсем не обратив внимание на то, в каком порядке была её юбка. И вот сюрприз — он совсем не спешил отводить свой взгляд от неё и её юбки.

Хорошо ли это было для него, ведь он был чопорным как джентльмен — что бы ни значило это слово. Тай очень часто употреблял его, и отчасти оно подходило Басенджи. В их трёхкомнатной квартире с ванной комнатой между двумя спальнями крайне сложно проявлять чрезмерную стыдливость, ритуальную или настоящую, если вы только не мастер в этом деле. Но Басенджи был им. Он всегда был полностью одетым, а если она роняла перед ним полотенце или появлялась со сна из своей спальни в одной только ночной рубашке, о-оп, он тут же поворачивался и чопорно, как джентльмен, выходил из комнаты.

Но сегодня вечером его щёки выглядели так, словно их кто-то грубо ущипнул, а её манипуляции со своими зулусскими ногами прямо перед ним, никак его не обескураживали. Его глаза пробежали по всему её телу, в них сверкал разбуженный пуншем юмор.

— И что ты будешь делать, когда станешь старой для роликов?

— Ну, я собираюсь заниматься этим, по крайней мере, лет до сорока. Люди начали раскатывать на роликах по городу ещё за десять лет до моего рождения.

— А затем что? После сорока лет? Ты проживёшь больше шестидесяти лет.

— Буду делать что-то. Я умру в замечательный 2128 год, когда Купола уже не будет и земля станет такой, какой она была раньше.

— Ну а что произойдёт до этого, когда ты уже перестанешь кататься на роликах?

— Дети. Я буду растить своих детей, а когда стану слабенькой, попрошу своих детей общаться и ухаживать за мной. Если я буду нуждаться в этом. Или захочу этого.

— Я как ты будешь знать, что не хочешь, Квикег?

— Я похожа на мою мама, а ей никого, кроме моего папы, не надо. Она любит всех нас, я знаю, но, если с нами что-то случится, она не расклеится. И не упадёт духом. Как и я.

— Может быть, — сказал он несколько нагловато и отвёл от неё взгляд. Он прошептал: “Дети”, словно не мог поверить в это слово.

Квикег отметила про себя, что Басенджи налил себе вторую порцию и стал цедить напиток маленькими глотками. Но он ни о чём не говорил, хотя она и плюхнулась перед ним в совсем нескромной позе. Он пошёл спать на свой стул. Спасибо, спасибо тебе за волнительный вечер. Да, вот что это было — волнительный вечер. Самый обещающий из