Для тебя бессмертный III - Сим Симович

из-за горизонта, и город тонул в сизых, стылых сумерках. Тяжелые кованые ворота Сан-Зено разверзлись бесшумно — Ганс не жалел масла, чтобы сталь не смела скрипеть в присутствии хозяина. Гвардейцы в начищенных кирасах застыли вдоль стен живыми изваяниями.

Ни единого звука, кроме мерного хруста копыт Танатоса по брусчатке и надсадного визга перегруженных телег.

Взгляд голубых глаз скользнул по пустым колокольням. Черные провалы окон собора походили на глазницы черепа. Тишина давила на уши сильнее, чем грохот лавины в Альпах. Город лишился языка, лишился молитв, и этот страх перед немотой пропитал сам воздух, смешиваясь с запахом гари от мануфактур Леонардо.

На луке седла покоился сверток из грубой мешковины. Сквозь ткань пробивалось едва уловимое тепло. Чешуя Дракона. Древнее серебро, пульсирующее хтонической мощью, — лучший пропуск в вечность и лучший засов для городских ворот.

Тень мелькнула на крыше слева. Едва заметное движение серой ткани. Затем справа. Ассасины Старца Горы заняли позиции. Город был взят в невидимые клещи.

— В Палаццо, — голос прозвучал сухо, разрезая застоявшийся воздух.

Штарк, ехавший чуть позади, лишь молча кивнул. Лицо воеводы в предрассветном свете казалось вырубленным из серого гранита.

Подвалы Палаццо делла Раджоне встретили привычной вонью: сырость, застарелая моча и сладковатый, липкий дух несвежей крови.

Граф Донати висел на цепях, едва касаясь носками сапог залитого жижей пола. Бывший красавец, любимец веронских дам и интриган первой величины теперь походил на выпотрошенную тушу, брошенную мясником на полпути. Рубаха превратилась в бурые лохмотья, правая рука безвольно висела — суставы вывернуты Гансом с немецкой педантичностью.

— Оставьте нас.

Дверь пыточной захлопнулась, отсекая лязг стали гвардейцев.

Взять низкую скамью, сесть напротив дергающегося тела. Наклониться вперед, вглядываясь в заплывшие глаза патриция. Никакой злости. Только усталое, холодное любопытство хищника.

— Ты послал птицу, Донати. Решил, что горная падаль справится там, где спасовал Рим.

Граф захрипел, выплевывая сгусток темной юшки.

— Легат… — просипел он, едва шевеля разбитыми губами. — Ты… не жилец, Крид. Он везет… шифр. Золото тамплиеров… под собором. Рим заберет свое.

Пальцы медленно, почти ласково коснулись раздробленого плеча графа. Донати взвыл, выгибаясь дугой. Короткий, техничный нажим в открытую рану.

— Золото тамплиеров? Какая пошлая, затасканная легенда. Но если легат везет шифр, значит, легат везет ключ от моего нового сундука.

Подняться. Выхватить мизерикордию. Узкое лезвие скользнуло в глазницу графа быстро и милосердно, прерывая жалкое существование дома Донати.

Вытереть сталь о чистый лоскут чужой рубахи.

— Ганс! Прибери здесь. И подготовь список всех, кто ужинал с графом последнюю неделю.

Литейный двор встретил жаром преисподней.

Печи ревели, выплевывая снопы искр под закопченный свод. Леонардо, с всклокоченной бородой и безумным блеском в глазах, носился между формами. В центре двора на тяжелых лафетах застыли две бронзовые бестии. Медные глотки пушек смотрели в пустоту с немым обещанием конца.

— Владыка! Глядите! — инженер хлопнул ладонью по горячему металлу. — Бронза Сан-Дзено. Чистейшая! Я отлил их тонкими, но укрепил стальными обручами. Картечь превратит любого швейцарца в решето на трехстах шагах.

Пальцы скользнули по литью. Металл еще хранил тепло молитв, которые в него когда-то вкладывали.

— Леонардо. Мне нужен подарок для легата. Шкатулка. Механическая, изящная. Помнишь чертежи из Александрии, что я тебе давал? Пружинный механизм, скрытый игломет. Чтобы открылась только в нужный момент.

Инженер замер, хищно прищурившись. Творческий зуд мгновенно пересилил усталость.

— Сделаю. За два дня сделаю. Вскроет ладонь так, что он и перекреститься не успеет.

— Добро. Медь должна служить делу, а не немому Богу.

Ночь над Вероной окрасилась в багрянец.

Сидеть на балконе Палаццо, потягивая «Северный Дух» из серебряного кубка. Жидкость жжет горло, проясняя мысли. Внизу, в лабиринте узких улиц, то и дело вспыхивали факелы. Слышались короткие, захлебывающиеся крики и тяжелые удары топоров в дубовые двери.

Гвардия Штарка работала чисто.

Старая знать, верившая в незыблемость своих гербов, умирала в постелях, не успев осознать, что время их касты вышло. Город переваривал сам себя, избавляясь от шлака перед приходом великой бури.

Из тени лимонных деревьев внизу отделилась серая фигура. Старец Горы поднялся на балкон бесшумно, словно дым.

— Говори.

— Легат пересек Адидже, — шелест голоса Тени едва перекрывал шум ветра. — С ним три сотни швейцарских пик. Идут плотно. В Вероне их ждут. У легата на груди — печать Ордена. Он знает, кто ты, Владыка. Он называет тебя «Блудным сыном бездны».

Смешок сорвался с губ вместе с паром.

— Блудный сын? Как трогательно.

Взгляд устремился на горизонт, где уже угадывался блеск вражеских пик. Рим прислал не простого священника. Рим прислал того, кто помнит. Но память — это слабость. А пушки Леонардо, заряженные мелкой сечкой, — это неоспоримый факт.

— Пусть приходят. Накройте стол на площади. Выставьте лучшее вино. Капкан должен пахнуть медом, чтобы крыса вошла в него с улыбкой.

Завтра Верона увидит свою новую Церковь. И эта Церковь будет пахнуть порохом.

Утро в Вероне пахло холодной медью и ожиданием грозы.

Площадь перед собором Сан-Зено вычистили до блеска. Брусчатка, еще вчера залитая кровью сторонников Донати, теперь сверкала под первыми лучами солнца. Посередине, прямо перед входом в храм, стоял длинный дубовый стол, уставленный серебром и тонким венецианским стеклом.

Безупречное «гостеприимство».

Вдоль фасадов замерла Веронская гвардия. Штампованные кирасы мюнхенского типа отражали свет так ярко, что глазам становилось больно. Леонардо превзошел себя — стальные нагрудники сидели на бойцах как вторая кожа, превращая людей в однообразных, лишенных жалости кукол.

За декоративными трибунами, задрапированными тяжелым алым бархатом, угадывались массивные очертания. Пушки. Две бронзовые бестии, заряженные картечью из рубленого гвоздя и колокольной крошки. Медные глотки молчали, но воздух вокруг них дрожал от скрытого напряжения.

Шаги по мраморным ступеням Палаццо звучали сухо и властно.

Черный бархат епископской сутаны мягко касался сапог. На груди — массивное распятие, внутри которого покоился крошечный контейнер с ядом. Ирония,