Эй, дьяволица! - Хулия Де ла Фуэнте

– О, ну наконец-то кто-то оценил его по достоинству.

– За второе место.

И эта гадина рисует большую цифру два в центре начерченного ей круга.

– Эй! – возмущаюсь я.

– Прости, – улыбается она невинно. – Первое место только для Скорпионов. Но, слушай, он отлично постарался! Самое главное – это ведь участие, верно? Нет победителей без проигравших.

Я вздыхаю:

– Теперь, когда ты со мной рядом, я больше не смогу быть победителем, верно?

– Разумеется.

Снова вздыхаю, принимая поражение, и тяну ее за руку. Она падает мне на грудь, и я заключаю ее в объятия.

– Ладно. Но только потому, что, когда мы вместе, мы – лучшие во всем.

Она целует меня, и ее взгляд падает на мою шею. Она гладит две красные точки. Там, куда она меня укусила. Когда я предложил ей и настоял, обещая, что в этот раз все будет иначе. Потому что мне хотелось видеть, как она наслаждается. Потому что я хочу ее всю.

– Ты как?

Она переживает, взгляд затуманен тенью вины.

Я беру ее пальцы и целую их.

– Лучше не бывает.

После трех поцелуев мне удается ее в этом убедить.

– Что ж… в таком случае нам бы стоило одеться и снова притворяться людьми, не одержимыми пороком и похотью, что скажешь?

– Пороком и похотью? Ты из какого века?

И этот вопрос не риторический.

– Ты бы удивился.

Вот и весь ответ. Она бросает мне одежду:

– Пошли. Мне нужно просмотреть несколько отчетов.

В гостиной она надевает очки и садится за компьютер.

– У вампиров бывает плохое зрение? – любопытствую я.

– Это не очки с диоптриями, в них фильтр для света. Меня раздражает его яркость, – объясняет она, сосредоточенно печатая.

Я киваю; логично. Мой взгляд падает на огромную картину на стене. На белом фоне под стеклом сохнут сотни лепестков роз, формируя спирали. Некоторые из них выглядят древними и коричневыми, похожими на пергамент, другие же – новые, они еще хранят свой цвет. Кроме них есть еще и другие, разных оттенков.

Я тут же понимаю:

– Это твои шипы.

– А? – Она поднимает глаза от экрана.

Я показываю на картину, а затем на татуировку на руке. Любопытно, что у меня тоже роза.

– Это твои шипы. Твой охотничий счет. Ты продолжила его вести.

Потому что она охотница и всегда будет ею.

Она опускает голову:

– Самых важных здесь нет.

Те, кого она любила и кого убила.

И тут же я вижу, как грусть накрывает ее волной, отдаляя от меня. Я беру ее за руку, пытаясь вернуть в настоящее, но сталкиваюсь в ее взгляде с темной, непроходимой пустотой.

Мне в голову приходит другой вопрос:

– Ты его любила? – Знаю, мне не следовало ревновать к тому, кто, вероятно, отбросил коньки несколько веков назад, но… – Мужчину, за которого собиралась выйти замуж?

И слава богу, что я послушал ее, когда она сказала одеться, потому что едва Колетт открывает рот, как Постре начинает громко лаять: кто-то срывает замок и выбивает входную дверь.

– Хадсон!

Мама врывается в дом со зверским выражением лица, автоматом наперевес и жаждой убивать, омрачающей ее взгляд.

Увидев меня, она резко останавливается. Моя рука все еще держит руку Колетт, наша близость очевидна. По тому, как мы сидим рядом, по повседневной интимной обстановке.

Я, конечно, рад, что мама не увидела сеньора Игнасио за работой, но она нас все равно застукала.

Мама опускает оружие, и в каждом сантиметре ее лица читается разочарование.

– Скажи, что это неправда, – умоляет она, впившись взглядом в наши переплетенные пальцы.

Колетт отпускает мою руку и отворачивается.

– Братишка!

На входе возникает Доме с оружием наготове. На его лице появляется облегчение, когда он меня видит.

– Братишка!

Затем он смотрит на Колетт, не в силах скрыть удивления. Папа появляется последним.

– У меня было видение, – объясняет Доме. – Я видел… видел тебя… – Он кивает в сторону Колетт. – Я почувствовал ее жажду, ты лежал, а она нависала над тобой…

– Твою же мать! – Я провожу ладонью по волосам и поворачиваюсь к Колетт. – Мой брат за нами шпионил?!

Пока мы испытывали на прочность теорию с сайта твойгороскоп. com?

– Он выпил мою кровь… – Она пожимает плечами. – В этом случае ментальная связь возможна.

Я закрываю руками лицо, и у меня перед глазами пробегают лучшие моменты. Абсолютно дикие.

– Ты, что ли… смог читать ее мысли? – уточняю я у Доме.

Он сомневается.

– Да, типа того. – Он подходит ко мне. – Я думал, ты в опасности. Я ее видел… Видел вас…

Колетт молчит, но ее гримаса, когда она отворачивается и щелкает языком, говорит обо всем, и я заливаюсь краской до самых кончиков волос.

На лице моего брата появляется отвращение.

– Да ну на хрен!

Он отходит, наклонив голову, пытаясь выкинуть из нее привидевшиеся картинки.

– Черт! – Зажмуривается. – Пожалуйста, брызните мне хлоркой в глаза. И в мозг. Я хочу это развидеть. Сделайте мне лоботомию!

Учуяв напряжение в воздухе, Постре спрыгивает с дивана и подбегает к Доме, радостно виляет хвостом, прыгая на него, как бы говоря: «Братишка, все окей, не переживай. Эти двое просто трахались всю ночь и утро напролет, но, знаешь, Хад притащил мне целый гамбургер с картошкой, пусть и без пиццы».

Мама направляет оружие на меня:

– Я жду объяснений, Хадсон.

Ух, она даже не добавила «Армандо». Значит, ситуация серьезная.

– Ну что ж… эм…

Я жестом приказываю всем успокоиться и бросаю взгляд на Колетт.

Чудовищная ошибка. Потому что теперь маме открывается панорама моей шеи.

– Она тебя укусила!

Она поднимает автомат и наставляет на Колетт.

– Нет! Ну… вообще-то, да. – Я начинаю лихорадочно жестикулировать, не зная, куда деть руки. – Но это было добровольно. Я ей разрешил. Ясно, мама? Я сам ее попросил.

Теперь дуло наставлено на меня, и я чувствую, как внутри все сжалось.

– Ты околдован? – Она делает шаг вперед, ее палец на гребаном спусковом крючке. – Скажи, что ты околдован!

– Да нет же, мама, черт, опусти ружье! Ты же меня застрелишь!

– А может, и стоит!

Колетт встает. На случай, если мама будет в меня стрелять.

На секунду мама переводит дуло на Колетт:

– А ты не двигайся.

Автомат вновь направлен на меня, она еще и покачивает им. Я не двигаюсь.

– Ты выпил ее кровь?

– Нет, мама. Я не обращусь, хорошо? Это был всего лишь маленький укус. – Я поднимаю руки в знак мира. – Пожалуйста, опусти этот гребаный автомат.

Папа подходит к ней и кладет руку на плечо, и, клянусь вам, она смотрит на него краем глаза так, будто хочет