Эй, дьяволица! - Хулия Де ла Фуэнте

Колетт закрывает глаза. Когда она начинает говорить, ее голос надломлен, в нем чувствуется усталость.

– Я пыталась. Клянусь тебе, что пыталась. – Она открывает глаза, чтобы пристально на него взглянуть. – Я сама вонзала себе кол в грудь. Один раз, два… десять. Поджигала себя. Отрезала голову, и мое тело вновь с ней соединялось. Каждый раз, когда я пыталась свести счеты с жизнью, Джеки придумывал для меня все более страшные наказания. Меня собирали по кусочкам, ждали, пока я не залечу раны, а потом мучили за неповиновение. За то, что я сломала любимую игрушку Джеки. Но я терпела. А потом пыталась вновь. Я бросилась в Сену и провела тридцать семь дней и тридцать семь ночей, закованная под ее водами. Одна. В ожидании. Я думала о тебе. Что ты сможешь жить спокойно. Что ты, возможно, найдешь мое тело во время охоты и обнимешь его с гордостью перед тем, как похоронить.

Она останавливается и вздыхает:

– Но и это не сработало. Ничего не сработало. – Она касается раны на груди, которая уже перестала кровоточить. – Мне жаль, что я не смогла умереть ради тебя. Ведь ты и сам знаешь, что я всегда была готова это сделать. Отдать тебе мою смерть, точно так же, как отдала жизнь. Мне жаль, что Джеки не удалось убить меня той ночью, когда погибло столько наших. Мне жаль, что я стала твоим главным разочарованием.

Она поворачивается к нему спиной. Рассматривает картину с лепестками.

– Все равно, вампир я или нет, правда?

Она бросает на него взгляд поверх плеча. Отблеск измученной души в глазах и сдавленный голос.

– Тебе всегда будет недостаточно. Тебе всегда будет недостаточно меня.

Питер молчит. Он уже какое-то время просто стоит, дрожа всем телом, его лицо напряжено. Слишком много эмоций во взгляде. Лицо краснеет, вены раздуваются от напряжения. Бедняге бы присесть на пару секунд. И выпить чайку с травами. Чтобы переварить услышанное.

Колетт смотрит на него с жалостью:

– Взгляни на себя, папа. Ты слишком много лет посвятил службе. Постарел. Я должна о тебе заботиться. Держать тебя за руку и прогуливаться вместе по вечерам. Не спрашивать себя каждый день, жив ли ты или уже умер, пока мы играем в кошки-мышки.

Она вздыхает и решает подойти к нему.

– Папа…

У сеньора Питера случается технический сбой. Он одновременно пытается сделать шаг назад, атаковать, отойти в сторону и заговорить, но вместо этого лишь бормочет какую-то бессмыслицу и странно двигается. В конце концов нож выскальзывает из его ладони на пол, а рука взлетает к сердцу, на лице гримаса боли. Он сжимает грудь, в глазах мольба о помощи, он пытается на что-то опереться, но его колени подгибаются.

– Папа! – Колетт хватает его прежде, чем он падает на пол, кладет его голову себе на колени. – Инфаркт! У него инфаркт!

Она пытается его реанимировать, чтобы завести сердце, и смотрит на меня.

– Вызывай скорую!

– Да, сейчас!

Я достаю телефон, пока она продолжает свои манипуляции.

– Папа, папа… Пожалуйста, – умоляет она его, а потом начинает рыдать.

Она замирает на секунду, чтобы наклониться к его груди и послушать. А затем закрывает глаза и всхлипывает.

– Если я не твоя дочь… Почему я все еще тебя люблю?

Никогда не смогу тебя полюбить

До приезда санитаров Колетт попросила у меня толстовку, чтобы прикрыть испачканный кровью свитер, а потом забралась в машину скорой помощи вместе со своим отцом, и они уехали в больницу.

Я смотрю на свою семью и хлопаю в ладоши.

– Что ж… кажется, знакомство отменяется.

Не то чтобы я был этому рад.

Выломанная дверь, пуля в грудь и скорая помощь… Можно сказать, наше знакомство с родителями прошло не так уж и плохо.

Когда через пару часов нам разрешают пройти в палату, сеньор Питер уже подключен к аппаратам, на его лице кислородная маска. Колетт сидит на безопасном расстоянии с потерянным взглядом.

Папа заявляет о нашем приходе, постукивая костяшками пальцев по дверной раме, и первым шагает в палату. Мы следуем за ним. Потому что семья Мюррей-Веласкес всегда передвигается в стае. Не хватает, правда, Постре, которую пришлось оставить в машине.

– Как он? – интересуется наш патриарх.

– В порядке, спасибо. Врачи говорят, он восстановится без проблем. Ничего серьезного.

Взгляд Колетт пробегает по каждой морщине отца. Она вздыхает и тихо говорит:

– Он так постарел…

Потом вспоминает о нашем присутствии и поворачивается к нам.

– А ты как? – спрашивает она брата.

Доме поднимает два больших пальца.

– Все супер.

За исключением того, что у него было эротическое видение с младшим братом в главной роли, о чем мы никогда больше не будем вспоминать. Никогда.

Мама стоит у двери, нервно барабаня пальцами по бедру, так что я прохожу вперед. Все затихают и смотрят на нас. Я сглатываю и иду к Колетт, сдержанный и неловкий.

– Цветы? – Она смотрит на мой букет с лукавым выражением лица.

– Ну, ты знаешь: чтобы он не умер. Мои цветы всегда работают.

Колетт смеется, а я подхожу еще ближе и прижимаю ее к груди. Слышу, как мама задерживает дыхание. Но когда Колетт обнимает меня в ответ, я кладу подбородок на ее голову, закрываю глаза, и все вокруг нас перестает существовать.

Я целую ее волосы, пытаясь передать всю свою поддержку и нежность.

– Я не знал, что твой отец жив.

– Я и сама не была уверена. С нашей последней встречи прошло слишком много времени. Я думала, мое местонахождение было слишком очевидно: в этом городе родилась мама. Думаю, несмотря на то, что я скрывалась, на самом деле я хотела, чтобы он меня нашел. А он не…

– По правде говоря, я думал, ты гораздо старше. На пару веков. Надо бы тебе крем против морщин поменять, а то этот не работает.

Мне удается ее рассмешить.

– Ах да, это… – встревает Доме, прокашливаясь, и мы отстраняемся. – Когда ты родилась?

– В шестьдесят третьем. В тысяча девятьсот шестьдесят третьем.

Доме присвистывает и бросает взгляд на наших родителей. Они ненамного моложе.

– Меня обратили, когда мне было двадцать шесть лет.

– Черт, это случилось в восемьдесят девятом. Всего за два года до моего рождения.

Доме быстро считает и одновременно что-то печатает на компьютере, сидя на подлокотнике дивана для посетителей… потому что он