Эй, дьяволица! - Хулия Де ла Фуэнте

Папа кивает.

– А еще он сказал, что она рабыня.

– И что такое victorius? – не терпится узнать маме, и я спрашиваю себя, не вызван ли ее интерес неисчезнувшим желанием узнать, как убить Колетт.

– Есть одна легенда.

– Ну разумеется, – усмехается Доме.

– Да, а мы ошибочно полагаем, что легенды всего лишь выдумки, ничего больше.

– Ну ладно, давай уже рассказывай свою сказочку, – просит брат, как и я, нуждаясь в ответах.

– Вампиры – умные и амбициозные существа, и им не нравится, когда мы на них охотимся.

– Ну надо же, какие мы нежные.

Кажется, тот факт, что он не превратился в зомби, поднимает Доме настроение.

– И какое же у них самое слабое место?

– Серебро? – предполагаю я.

– Колья, – отвечает брат-ботаник.

– Солнце, – без колебаний поправляет нас мама. – В светлое время суток они превращаются в растения, становятся абсолютно уязвимы.

Любой может подойти к их гробу и пронзить сердце.

– Поэтому у самых могущественных вампиров есть целые войска, призванные их защищать, – заключает Доме.

– Которые не слишком умны и тоже становятся уязвимыми с восходом солнца, – продолжает отец. – Поэтому вампиры создали другой вид стражей, наделенных качествами вампира и человека. Гибридное существо. Способное свободно гулять в светлое время суток и отражаться в зеркалах.

– Потому что они те еще нарциссы, – бросает Доме. – И это гибридное существо?.. Они переспали для этого с людьми? – Он бросает на меня лукавый взгляд. – Не так уж и безумно, правда, братишка?

Мама рычит, и я к ней присоединяюсь. Брат поднимает руки в воздух, сама невинность.

– Еще слишком рано шутить на эту тему? – Он смеется в одиночестве, а затем вновь бросает на меня взгляд и качает головой. – С вашим ритмом сразу было понятно, что она не человек.

Я испепеляю его взглядом. Вы только посмотрите, он дождался, пока несущая смерть вампирша уйдет, и только потом затеял обмен колкостями.

– Гибридизация с человеком – именно так их появление и пытались объяснить. Или же считали, что это колдовство, да. – Отец возвращает беседу в нужное русло. – Но я так не думаю.

Мы все замираем в ожидании объяснения.

– Слишком просто. Если любой вампир мог бы создать victorius, мы бы уже привыкли к их существованию, потому что их было бы намного больше. Однако в книгах про них почти ничего не написано, есть пара случаев, которые всегда связаны с древнейшими и самыми могущественными вампирами.

– И? – спрашиваю я.

Папа улыбается:

– Думаю, они не сами создали victorius, им не удалось отыскать свое идеальное оружие – оно возникло по ошибке.

– По ошибке? – удивляется Доме.

– Полутрансформация. Результат попытки сломить слишком сильную волю. Воина, который владеет собой. Одного из нас. Кого-то, кто уже обладает определенным контролем над тьмой. Душа, сопротивляющаяся власти вампира сильнее, чем прочие смертные. Она сопротивляется трансформации и остается между двумя мирами.

– Это имеет смысл в… ее случае, – заключает мой брат.

Шутить по поводу ее сексуальных аппетитов – это всегда пожалуйста, а вот назвать Колетт по имени у него до сих пор не получается.

Отец кивает:

– Охотница, которую почти невозможно подчинить. Битва титанов. Вот почему только вампиры, обладающие огромной силой, могут создать этот феномен. Возможно, если бы такого сильного человека попытался обратить обычный среднестатистический вампир, его жертва бы просто умерла.

– Не говоря уж о том, что не каждый вампир охотится на одного из наших, – хвастается Доме.

– Их называют victorius, потому что собой они олицетворяют победу вампиров над собственными ограничениями. Над солнцем и охотниками. Их идеальное оружие.

– Звучит так, словно они почти боги, – вновь встревает мой брат.

– Дьяволы, – фыркает мама.

– Да. А вселенной нравится равновесие, – продолжает папа, напоминая мне о словах тети Роситы. – Нет света без тьмы. Невероятно могущественное существо, ограниченное великой слабостью: своей волей. Той, что восстала против обычного хода событий и создала то, чего не должно было существовать. Она остается связанной со своим создателем. Victorius по природе обязан всегда ему подчиняться. И остается в живых, пока жив его создатель, потому что единственный способ убить их обоих – это расправиться с вампиром-создателем. И вот это как раз удалось задокументировать.

– Тот, кто не дал себя подчинить, превратился в идеального раба… Универсальный и поэтичный принцип справедливости, – говорит Доме.

– Так, стоп. Значит… – Я пытаюсь соединить все части мозаики в голове. – Колетт обязана подчиняться этому типу?

– Даже если это будет противоречить ее собственным желаниям.

– Но если мы убьем ее создателя… она тоже умрет?

Отец кивает. По его сочувствующему выражению лица я понимаю, что он знает, какие меня в этот момент охватывают чувства.

Я нервно провожу рукой по волосам.

– Черт. Это… Это…

Хожу кругами. А затем ищу взглядом отца, умоляя его найти решение.

– Это заведомо нечестная игра. Выхода нет.

Отец качает головой и вздыхает.

– Колетт никогда не будет свободна. Только если станет пеплом.

– И поэтому она поступает правильно, держась подальше от нас, – заявляет мама, пристально на меня глядя, убеждаясь в том, что я понял смысл ее слов. – Злодейка она или нет, но она не хозяйка своей жизни.

Я чувствую, что меня предали, когда отец кивает, соглашаясь с мамой.

– В какой-то момент она перестанет управлять своими действиями, и мы не сможем ни предвидеть это, ни контролировать.

Я наблюдаю за ними. За всеми тремя. Доме опускает взгляд. И я их понимаю, правда, понимаю. Даже Колетт на их стороне.

Все просто: вампир-психопат может в любой момент отдать ей приказ, а мы не сможем убить его, потому что она тоже умрет.

Так что проще некуда: Колетт уходит, и я не могу ее остановить. Ради всех нас.

Но какая-то внутренняя сила не желает отрекаться от того, что я искал всю свою жизнь.

– Как бы не так!

Вот мы все и собрались

– Колетт!

Когда я врываюсь в ее дом, солнце уже садится, и гостиная залита оранжевым светом уличных фонарей и синеватым отблеском потухшего неба. Она разворачивается ко мне, рядом с ней – полусобранный чемодан. Пятна высохших кровавых слез виднеются на ее щеках и вокруг глаз, следы скорби разбросаны по всему лицу. На ней все еще моя толстовка.

– Хадсон…

В ее взгляде столько всего. Боль, страх, сомнения. У нее дрожат губы.

– Чертов упрямец.

Но она все же бросается в мои объятия, и я прижимаю ее к груди:

– Колетт. – Глажу ее волосы, пока она всхлипывает.

– Хадсон!

Ну разумеется. Моя семья последовала за мной. Я же вам говорил: семья Мюррей-Веласкес