Эй, дьяволица! - Хулия Де ла Фуэнте

С диким ревом мама пронзает грудь Колетт упавшим халади и впечатывает ее в стену. Возможно, это ее не убьет, но уж точно остановит. Мама оставляет Колетт там, достает кол и направляется к Джеки, которая, как и большинство вампиров, быстра в атаке, но очень неуклюжа в защите.

– Умри, дьяволица! – ругается она по-испански и со всей яростью вонзает кол в сердце.

Но сегодня не мамин день.

Потому что пуля попадает ровно в деревянный кол, разрушая его прежде, чем он достигает своей цели.

Мы все оборачиваемся.

Сеньор Миллер появляется на пороге гостиной. Одной рукой держит пистолет, а другой держится за стену, тяжело дыша.

Он тоже просит взглядом у мамы прощения.

– Мне нужно немного времени с дочерью. – И теперь молит о прощении Колетт, в его глазах, затуманенных слезами, читается абсолютное благоговение: – Мне нужно попросить прощения. – Он падает на колени. – За все мои ошибки.

– Папа!

Колетт достает из груди халади, чтобы подойти к нему. Но прежде, чем ей это удается, розовая тень сбивает его с ног. Джеки нависает над сеньором Питером, разрывая его лицо когтями.

– Папа!

– Молчать! – приказывает Джеки, и Колетт останавливается как вкопанная.

Удовлетворенная результатом, вампирша концентрирует внимание на мужчине.

– Она не твоя дочь! Она моя, моя, моя! И я тебе это докажу! – Джеки вновь поворачивается к Колетт. – Убей их уже! И начни с него! – Она указывает на меня, а затем обращается к Питеру: – Ты не умрешь. Нет, ты станешь свидетелем. Как стал свидетелем того, как я ее у тебя отняла. А потом будешь страдать все оставшиеся годы. – Она говорит тише: – И она вместе с тобой.

Колетт вновь разворачивается ко мне, делает шаг вперед и отступает, рычит, обнажает клыки. Ревет, держась за голову, дергает себя за волосы. Рвет когтями грудь, плачет кровью.

– Хадсон!

Мама бросает мне защитный медальон. Как раз тогда, когда Колетт появляется передо мной, на ее лице гримаса немого ужаса. Я держу медальон прямо перед ней, в то время как ее когти пытаются меня зацепить, затем она падает на пол с новым воплем. Приказ против приказа.

Она рыдает, кровь не перестает литься из ее глаз. Рвет на себе кожу, сжимает виски, кричит:

– Убей его, это приказ!

Я тоже встаю на колени, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и убираю руки с лица. Заключаю их в свои ладони. Ab imo pectore. Потому что сеньор Игнасио, мой наставник, всегда говорил, что эти руки созданы для охоты, сражения и убийства. Но, возможно, они созданы для чего-то еще: поддержки и заботы. Для нежности и любви. Из самой глубины моего сердца.

– Колетт.

Я ищу ее взгляд, потерянный, измученный, чтобы она взглянула на меня, забыв об остальных. Она с мольбой смотрит на меня. Ее когти, которые были запрограммированы убить меня, впиваются мне в кожу, пытаясь причинить вред. Я терплю.

– Колетт, ты мой Фрэнк. И я люблю тебя. Я думал, что не умею любить, что я не такой. А я всего лишь ждал тебя. Или, возможно, это тебе пришлось меня подождать. На протяжении многих лет, пока я, наконец, не родился и не повзрослел. Прости, что это заняло так много времени. И я благодарен тебе за то, кто ты есть, потому что это позволило нам встретиться во времени, когда мы можем быть вместе. Поэтому я люблю твои клыки, богатую железом диету и легкую аллергию на серебро.

Мне удается ее рассмешить, хотя ее тело и разрывается изнутри, дрожит, пытается атаковать меня и одновременно противится этому.

Жаклин снова вопит, и все падают на землю, зажимая уши. Вокруг бьются и осыпаются окна.

Я продолжаю говорить с Колетт:

– Знаю, я тот еще эгоист, но все те обстоятельства, через которые тебе пришлось пройти, привели тебя сюда, ко мне. И я этому рад. Не хочу, чтобы ты себя ненавидела. Прими тот факт, что ты влюбилась в идиота, и прими, наконец, саму себя.

Она стискивает зубы и вопит. Я прижимаю ее лицо к груди и продолжаю шептать:

– И я надеюсь, что тогда, впервые в жизни, ты сможешь принадлежать только себе.

– Хадсон, – стонет она в изнеможении.

Ее рука опирается на мое бедро и дотрагивается до кинжала на моем ремне. Ее кинжала.

– Ты – лучшая охотница, с которой я когда-либо встречался, Колетт. Но как человек ты еще лучше. Потому что в тебе достаточно сил быть человечной.

Когда она пытается вытащить оружие, ее кожа горит от прикосновения к росписи, украшающей кинжал.

– Убей его! – продолжает приказывать Джеки.

Колетт поднимает кинжал, встает напротив меня. Ее рука дрожит, сопротивляется, но траектория оружия ясна.

Я смотрю ей в глаза и улыбаюсь. Потому что именно так это и случится: глядя друг другу в глаза, одна из ее ладоней все еще в моих руках. Так все и закончится. И почему-то мне этот финал не кажется таким уж ужасным. Ведь у меня, по крайней мере, была возможность выяснить, что я не был сломан, что я тоже умел любить.

Колетт делает глубокий вдох, выдыхает и сдается. Напряжение в ее теле исчезает. Во взгляде появляется спокойствие.

– Хадсон… – шепчет она, и ее рука начинает двигаться.

Быстрая. Точная. Смертельная.

Но в последнюю секунду Колетт исчезает и появляется перед Джеки. И древний зачарованный серебряный кинжал пронзает сердце вампирши.

Джеки удивленно стонет. Колетт пронзительно кричит, словно ее режут.

Джеки отшатывается назад и в недоумении хватается за ручку кинжала. Ее плоть шипит. В груди начинает разрастаться черная дыра. Из нее выходит густой воздух, спертый, словно после нескольких веков открывается древняя гробница. Наконец Джеки исчезает, превратившись в пепел.

– Нет! – теперь уже я кричу.

Колетт неуклюже шагает, ее ноги подкашиваются. Она дотрагивается до груди, где расплывается багровое пятно.

– Я свободна.

Она с улыбкой падает.

Смерть

Я ловлю ее, чтобы она не ударилась при падении. Сажусь и прижимаю к себе:

– Колетт…

Плачу как ребенок.

Она слабо улыбается мне и гладит по щекам.

Гримаса боли появляется на ее лице, и она дотрагивается до своей груди.

– Колетт, что ты натворила? – Я качаюсь, обнимая ее.

Цепляюсь за ее тело, и у меня перехватывает дыхание. Подо мной лишь пустота. И я падаю, падаю, падаю.

– Хадсон.

Я чуть отстраняюсь, чтобы взглянуть на нее.

– Что?

– Я запуталась. Разве я не была твоей пиццей или картошкой? Почему я теперь стала твоим отцом?

Я хлюпаю носом и набираю воздуха, прежде