Эй, дьяволица! - Хулия Де ла Фуэнте

– Ты прилежный мальчик.

Учитывая, что я в два раза выше его, он назвал меня «мальчиком» просто чтобы побесить. И ему это удалось.

Он отходит, давая мне передохнуть и выдохнуть.

– Исходя из отчетов, после вашего приезда сюда, вы были очень заняты.

– Охотник никогда не жалуется на лишнюю работу, – говорю я, пытаясь его задеть.

– Все так. Но умный охотник… – Его глаза впиваются в меня, давая понять, что он сомневается в моем интеллекте. – Всегда задает вопросы. Этот город столько времени существовал без защиты, но как только вы здесь появились, ваша помощь сразу же потребовалась. Кажется, над городом нависало напускное спокойствие. Он был слишком молчаливым. Словно его кто-то заткнул.

– Ага. Приятной ночи, сеньор… Питер. – Я тоже умею использовать подозрительный тон.

Он перегораживает мне путь прежде, чем я успеваю подойти к двери.

– Не дерзи мне, мальчик. – Его зрачки вновь пристально смотрят в мои глаза, словно гипорагна пронзает меня своей ядовитой иглой. – Ты уверен, что он был один?

– Кто?

– Уильям.

Я задерживаю дыхание. Мы смотрим друг на друга… потому что оба знаем. Имя вампира, которого я убил; детали, на которые мы обычно не обращаем внимания, когда охотимся.

Вопрос в том, знаем ли мы оба, кого он искал. Другое имя витает в воздухе. Вот на какой вопрос наши глаза требуют ответа.

Я отвожу взгляд и обхожу его.

– Доброй ночи.

– А это еще кто, черт возьми? – требую я ответа от отца, заглянув в его библиотеку сразу после того, как разместил нашего постояльца.

– Его прислал Альянс.

– Он мне не нравится.

Обожаю откровенничать с отцом. Нет необходимости ни сглаживать углы, ни ходить вокруг да около.

Он спокойно наблюдает за мной и размышляет, прежде чем ответить:

– Мне тоже.

Его поддержка подбадривает меня. Папа никогда не ошибается, хотя, будучи благоразумным, сначала всегда взвешивает каждое слово, прежде чем сказать что-то вслух или действовать.

– Не внушает доверия, – настаиваю я.

Отец мне улыбается:

– Инстинкт стража никогда не подводит.

Офигеть. Он только что назвал меня «стражем». Теперь у нас есть что-то общее. А еще он полностью доверился моим ощущениям, пусть даже они идут вразрез с тем, что диктует Альянс. Я выпячиваю грудь. Горжусь и благодарен быть сыном своего отца.

– Доме поправится?

– Да. Я его осмотрел.

На самом деле я поймал отца, когда он собирал некоторые вещи брата.

– Все случилось как надо и вовремя. Нам очень повезло. – Он закрывает глаза и вздыхает. – Хотя, боюсь, называть это «везением» было бы нечестно, учитывая факты.

Он смотрит на амулет, лежащий на столе. Я тоже смотрю на него, заинтригованный. Вспоминаю ее слова: «Оставьте его себе. На случай, если однажды вам придется защищаться от меня».

– Это же бессмысленно, – рассуждаю я вслух. – Кто бы отдал медальон, чтобы защитить от самого себя? Разве не стоило бы просто не атаковать, если нет такого желания? Или не предлагать нам защиту, если такое желание все же есть?

Я знаю, что папа много об этом размышлял, потому что у него готов ответ:

– Тот, кто не владеет своей волей.

Я хмурюсь. Какого черта это значит?

Не успеваю задать вопрос, потому что его взгляд загорается.

– Это дает мне подсказку…

Он поворачивается к своим полкам, начинает возиться с книгами, бормоча себе под нос, и я понимаю, что потерял его. Когда ему приходит в голову какая-то идея, лучше его не беспокоить.

Я вздыхаю и закатываю глаза.

– Спокойной ночи, папа, – говорю ему на выходе.

– Мм.

Это все, что я получаю в ответ. Но по какой-то причине вид двухметрового гиганта, настолько погруженного в мир слов, заставляет меня в умилении улыбнуться.

– Люблю тебя, папа.

Третий лишний

Я быстро принимаю душ и переодеваюсь, как и положено после стычки с зомби. Моя комната кажется холодной и одинокой без Постре. И без Колетт. Потому что мне совершенно понятно, где я хочу сейчас находиться.

Прислушиваюсь. В доме нет никаких признаков движения, только отец читает в своей библиотеке. Как можно тише я по-быстрому кидаю в спортивную сумку самое необходимое и выхожу из дома так осторожно, словно иду по битому стеклу. Бегу до Jeepito и трогаюсь с места, не теряя ни минуты, пока мама не обездвижила меня каким-нибудь удушающим приемом. Знаю, потом мне придется объясниться с ней, но сейчас я так измотан, что мне нужно немного спокойствия.

Спокойствия, которое чувствует мое сердце, когда я звоню в дверь и мне открывает Колетт.

– Как поживают мои любимые девочки?

Постре выходит за ней, и я глажу ее прежде, чем сконцентрироваться на Колетт, все еще стоящей у двери. На ней светлая пижама, а поверх нее – розовый атласный халат с кружевной отделкой. Она, кажется, только что вышла из душа и пахнет шампунем, чистым бельем и тем самым запахом – черной вишней и мягкой кожей.

Мое сердце замирает, когда я встречаюсь взглядом с ее черными глазами. Не в силах сопротивляться, я прижимаюсь к ней и беру ее лицо в ладони, нежно касаясь щеки и шеи. Знаю, нам многое необходимо обсудить, и мне нужно многое ей рассказать. Но в данный момент я могу лишь смотреть на нее. На нее и на эти нежные сладкие губы, которые я, кажется, не целовал целую вечность.

Все мое тело тает в присутствии Колетт, от ее запаха, вкуса и близости.

Я наклоняюсь к ее губам, провожу по ним пальцем, а затем прижимаюсь лбом к ее лбу и обнимаю ее.

– Скажи, что хочешь, чтобы я остался, – умоляю я ее шепотом, потому что в данный момент не существует никого, кроме нас двоих.

– Останься, – просит она таким же голосом. Жаждущим, интимным.

И все мои атомы взрываются, сливаясь с ее, когда я целую Колетт в губы, запуская пальцы в волосы, влажные и свежие, как зимние ночи. Ночи, в которых мы, охотники, обитаем.

Я толкаю ее внутрь дома и ногой закрываю за собой дверь. Не выпуская ее из рук, не теряя ни секунды.

В гостиной она встает на цыпочки, обнимая меня за шею, теряясь в моих поцелуях. Я сжимаю попку, которая так мне нравится, а в это время наши языки сплетаются в огненном танце.

Мои руки проскальзывают внутрь ее пижамных брюк, и я стону, прикоснувшись к ее обнаженной коже. Святой кол! Я прижимаюсь к ней еще сильнее, моя эрекция упирается ей