Эй, дьяволица! - Хулия Де ла Фуэнте

– Потому-то ты и задала вопрос оборотню.

Она кивает и делает еще один глоток, прежде чем заговорить снова.

– Если бы он сказал мне, что все вышло случайно, что он только что превратился и еще не знал, как себя контролировать, если бы ему было жаль…

– Ты бы простила его?

– И помогла бы адаптироваться. Быть самому себе хозяином в случае необходимости.

Она делает еще один глоток, а потом вновь смотрит мне в глаза.

– Я тоже убивала невинных, Хадсон. Тоже верила, что была обречена стать убийцей. И какое-то время я ею и была.

Я сжимаю веки и массирую переносицу, переваривая услышанное. Пусть сейчас у меня и скрутило живот, но я рад, что она мне обо всем рассказывает. Мне нужно знать. Понимать, что эта часть ее тоже существует. И я благодарен, что она всем этим со мной делится, позволяет оценить и принять решение. Без лжи и увиливаний.

– Возможно, я когда-то и сам ошибался, – говорю я в конце концов. – Возможно, убил того, кто этого не заслуживал. – Сейчас я это знаю, потому что: – Я почти убил тебя.

Я встаю на колени, чтобы смотреть ей прямо в глаза. Убираю волосы с ее лица и оставляю там руку. Она порозовела и выглядит лучше. Я ей улыбаюсь.

– Я рад, что этого не случилось, Колетт. Рад, что у меня был шанс узнать тебя.

– Я монстр, Хадсон.

– Нет. Ты человек. Я наблюдал твою человечность. Раз за разом. Да, ты сложный и неидеальный человек, но мы все такие. С прошлым, с ошибками и обстоятельствами, которые лишь усложняли жизнь. И возможно, в прошлом было бы правильно охотиться на тебя. Но мне важно, какой ты стала сейчас. Какую жизнь построила, имея то, что имела.

Колетт качает головой. Отводит взгляд, и с ее ресницы падает одна кровавая слеза. Я нежно смахиваю ее.

– Они отвернулись от тебя? – Мой вопрос возвращает ее внимание ко мне. – Люди, которых ты любила, которым доверяла. Твоя семья, твои товарищи. – Я вспоминаю, что она говорила о предстоящей свадьбе, но не упоминаю об этом. – Когда ты обратилась.

Я вспоминаю о Доме меньше часа назад, о том, как он боялся превратиться в то, что мы ненавидим, как он вытягивал руку, просил, чтобы мы его спасли.

– Разумеется, они отвернулись от меня, Хадсон.

Я слышу гнев в ее голосе, но, боюсь, он направлен не на тех, кто от нее отвернулся.

– А что еще им было делать? Я на их месте поступила бы так же. Я – то, что я есть, Хадсон.

Слезы текут по ее щекам, и я смахиваю их с лица, окрашивая свою кожу красным.

– Они охотились на тебя, – понимаю я.

Как она может верить, что заслуживает любви, если она была так резко ее лишена?

– В этом заключалась их миссия.

Мой телефон вибрирует в кармане. Звонит мама. Я выключаю звук, и мне тут же приходит сообщение – она спрашивает, где я.

Я не отвечаю, потому что Колетт ищет мой взгляд, словно ей необходимо утонуть в моих глазах, словно она ищет укрытия и утешения. Я обнимаю ее, прижимая к груди. Глажу по волосам и целую в макушку, пока она плачет.

Телефон снова звонит, и во второй раз я делаю то, что может вылиться в прощание с яичками через кастрацию без наркоза: ставлю маму на беззвучный режим.

БЫСТРО домой

Или я сама за тобой приеду

Я вздыхаю.

Колетт отстраняется и сама вытирает слезы.

– Тебе нужно идти.

Я удерживаю ее руку в своих ладонях.

– Посмотрю, как там брат, успокою семью и вернусь, хорошо? – Она ничего не отвечает, поэтому я настаиваю: – Договорились? Я тебя не оставлю.

Не после того, как я увидел, насколько она беззащитна.

– Так, Постре останется с тобой.

Мне в голову приходит идея. Я глажу свою девочку по голове и спрашиваю:

– Ты ведь о ней позаботишься, правда?

Колетт улыбается и не возражает. Думаю, это хороший знак. Значит, она откроет мне дверь, когда я вернусь. Она знает, что, если не позволит мне войти, я эту дверь снесу ради Постре. И я надеюсь, Колетт понимает, насколько я ей доверяю, если оставляю с ней собаку.

– Дай мне еще один, пожалуйста. – Она показывает на пакеты с кровью. – Группа А с отрицательным резус-фактором. – Улыбается как ребенок, увидевший мармелад. – Моя любимая.

– У меня такая же.

Ее улыбка становится еще более лукавой, когда она осматривает меня с ног до головы и игриво облизывает зубы.

– Я знаю.

Ладно, знаю, так быть не должно, но я от этих слов завожусь. Ну что ж, мой процесс взросления, которым я так горжусь, идет постепенно. Шаг за шагом.

Я качаю головой, выдыхаю и улыбаюсь в ответ, тоже пробежавшись по ней взглядом.

– Мы с тобой не можем не видеться друг с другом, да?

Потому что я бы занялся с ней любовью прямо сейчас.

Но мне бы не хотелось, чтобы мама застала меня без штанов, когда приедет сжечь этот дом дотла, если я не появлюсь у себя через три секунды. Так что с болью в сердце – и промежности – я прощаюсь с Колетт, целуя ее в лоб.

– Я вернусь, – обещаю я прежде, чем закрыть дверь. – Я от тебя не отвернусь.

А это еще кто, черт возьми?

Едва переступив порог дома, я сразу же иду к брату. Он в ванной, чистит зубы. Ему перевязали руку, и, кажется, он даже поужинал, потому что выглядит намного лучше.

– Как ты, братишка?

Доме умывает лицо, промокает полотенцем и с облегчением вздыхает.

– Хорошо. Правда, все в порядке.

Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах следы страха. Глаза увлажняются, и мы оба бросаемся в объятия друг друга, как настоящие мачо. Мы не скоординировали движения и сталкиваемся как два снаряда, пытающиеся сбить друг друга, но нам все равно. Мы хватаемся друг за друга, и я чувствую на своем плече слезы брата.

– Все в порядке, – повторяет он шепотом, в котором сквозит облегчение.

Отстраняемся и снова смотрим друг на друга.

– Это ты ее позвал? – спрашивает он.

Думаю, это было бы менее очевидно, если бы никто не увидел, как мы вдвоем сражались – абсолютно слаженно.

Я киваю. Он тоже. В задумчивости отводит взгляд, потом вновь смотрит на меня:

– Спасибо.

– Хадсон Армандо!

От крика мамы я подпрыгиваю