Чужие степи. Часть 10 - Клим Ветров

Он покачал головой, изображая сожаление.

— Но теперь здесь я. И я понимаю. Я вижу открывшиеся возможности. И я, в отличие от тебя, не буду их разменивать на жалкое выживание в какой-то вшивой деревне.

Он подошёл ближе, наклонился к моему лицу.

— Но, как ты понимаешь, двум богам в этом мире места нет. Слишком тесно. Так что я тебя убью. Но не сразу. О нет, не сразу. Мы будем экспериментировать. Мне нужно знать, как можно убить бессмертного. Огонь? Холод? Яд? Расчленение? Кислота? Мы перепробуем всё. А когда я узнаю… когда пойму, как уничтожить такого, как мы…

Я смотрел в его безумные глаза и вдруг, сам не знаю почему, сквозь туман в голове пробилась одна мысль. Или, может, наркотик развязал язык.

— Смерть в яйце? — переспросил я.

Фон Штауффенберг замер. Нахмурился. Безумный блеск в глазах сменился недоумением.

— Was? Что? — переспросил он, сбитый с толку.

— Сказка такая есть, — пожал я плечами, насколько это позволяли наручники и слабость. — Русская народная. Про Кощея Бессмертного. У него смерть была на конце иглы, игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в сундуке, а сундук зарыт под дубом. Никак не мог помереть, пока все эти матрёшки не разберут.

Я замолчал, глядя на него.

— К чему ты это? — спросил он подозрительно.

— Да так, — ответил я. — Подумал вдруг: а вдруг и у тебя тоже где-то яйцо спрятано? С иголкой?

Фон Штауффенберг машинально похлопал себя по карманам, потом понял, что я над ним смеюсь. Лицо его исказилось гневом.

— Ты надо мной издеваешься? — прошипел он.

— Немного, — ответил я.

Он смотрел на меня, и в его глазах боролись ярость и любопытство. Потом он усмехнулся.

— Ничего, — сказал он. — Мы найдём твою иглу. Обещаю. А пока… смотри. Смотри, как горит твоя станица.

Он отвернулся, уставившись на полыхающий горизонт. А я стоял, приваленный к срубу, и думал: а вдруг и правда? Вдруг где-то есть такое яйцо?

И от этой мысли стало почему-то легче.

Глава 27

Но улучшение было временным. Голова снова за кружилась, ноги подкосились, и в какой-то момент я просто рухнул на землю, даже не почувствовав удара. Сознание выключилось, но не полностью — оно провалилось в какой-то странный, тягучий полумрак, где всё плыло, кружилось, смешивалось в немыслимый коллаж.

Я видел их всех. Леонид, сжимающий игрушечную машинку, проплывал мимо, сменяясь Олегом с автоматом наперевес. Андрей возникал сразу в двух экземплярах — они спорили о чём-то, размахивая руками, и никак не могли договориться. Клаус мелькал в разных обличьях: то в форме немецкого офицера, то в лабораторном халате, то просто в гражданском — и все они смотрели на меня с немым укором.

Твердохлебов с перемотанной рукой кивал мне откуда-то из темноты. Василич сидел на стуле у окна и курил, выдыхая дым в открытую форточку. Дядя Саша в огромной меховой шапке угрюмо косился на побитый осколками кукурузник. Старик из домика в лесу, тот, что познакомил меня с Володенькой, стоял рядом с дикарями в их разноцветных лохмотьях — они смотрели на меня пустыми глазами и молчали. Собака из мира «Пятерочки» — большая, лохматая, с воспалённой кожей — сидела у ног девушки-пилота, которую я спас. Катя? Она смотрела на меня с благодарностью.

Аня проплыла мимо, держа за руки детей. Дед из болотного мира опирался на свою палку и качал головой. Ротмистр стоял навытяжку, отдавая честь. А молодой… молодой сидел в кресле с развороченной осколками грудью, глядя в пустоту своими пустыми, остановившимися глазами.

Всё это кружилось, вертелось, смешивалось в один безумный хоровод. Я проваливался в эту воронку, теряя себя, теряя время, теряя реальность.

А потом круговерть остановилась. Образы замерли, растаяли, и передо мной в темноте возник ОН.

Твареныш.

Он сидел, поджав под себя длинные, неестественно вывернутые лапы. Его тело, покрытое хитиновой бронёй, отливало тёмным, маслянистым блеском. Огромный, размером уже с некрупного слона, он возвышался надо мной, как чёрный монумент. Голова его была чуть наклонена, и два больших, прищуреных глаза смотрели прямо на меня. В них не было ни злобы, ни агрессии, ни даже любопытства — только спокойствие. Абсолютное, бездонное спокойствие существа, которое находится вне времени, вне жизни и вне смерти.

Он просто сидел и смотрел. Одна лапа медленно, почти лениво, почесывала другую — по хитиновой броне шёл сухой, шелестящий звук.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то обрывается.

— Помоги! — закричал я. Голос сорвался на хрип, но я продолжал кричать, захлёбываясь словами. — Я знаю, ты можешь! Ты можешь всё! Помоги им! Помоги станице! Сделай что-нибудь!

Твареныш не шелохнулся. Только продолжал смотреть на меня своими огромными, спокойными глазами. И медленно, ритмично почесывался.

— Ты слышишь меня? — заорал я. — Там люди гибнут! Люди! Ты можешь их спасти! Ты же…

Я очнулся.

Рывком, как выныривают из ледяной воды. Вокруг грохотали пушки, ревели танки, выли моторы. Земля дрожала под ногами. Я лежал на земле, скованный наручниками, и надо мной нависало серое, затянутое дымом небо.

Я повернул голову. И замер.

В двадцати метрах от меня, сидел Твареныш. Огромный, чёрный, покрытый хитиновой бронёй, поблёскивающей в отсветах пожаров. Он сидел неподвижно, как статуя, и смотрел туда, где полыхала станица.

Я зажмурился, потом снова открыл глаза. Он не исчез. Я ущипнул себя за руку — больно. Я жив. Он реален.

С трудом, опираясь на локти, я приподнялся. Наручники впивались в запястья, но я кое-как встал на колени, потом, шатаясь, поднялся на ноги. Твареныш даже не обернулся. Он сидел, глядя на станицу, и в его позе не было ни угрозы, ни готовности к действию. Только созерцание.

Я сделал шаг к нему. Потом ещё один. Он не двигался. Я протянул руки — скованные, дрожащие — и коснулся его брони. Холодная. Гладкая. Настоящая.

— Ты здесь, — прошептал я. — Ты всё это время был здесь.

Твареныш медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на меня. Его глаза, огромные, чёрные, смотрели прямо в душу. И в них не было ничего. Только бесконечное, бездонное спокойствие.

Где-то за спиной ревели танки. Станица горела. А я стоял перед существом, которое могло всё изменить, и не знал, что делать.

Неожиданно для себя я взмыл в небо.

Нет, не сам. Моё тело так и осталось стоять рядом с Тваренышем, скованное наручниками, шатающееся от слабости. Но