Чужие степи. Часть 10 - Клим Ветров

Снаряд угодил прямо в мотор. Взрыв был такой силы, что «Хейнкель» перевернуло в воздухе. Беккера швырнуло на приборную панель, в глазах потемнело. Машина, объятая пламенем, пошла вниз, разваливаясь на куски.

Последнее, что увидел Беккер — земля, стремительно несущаяся навстречу. И успел подумать: «А на ужин обещали солянку».

* * *

Поручик Козлов вёл свой биплан на перехват. Машина тряслась, дребезжала, мотор работал с натугой, но держался. Впереди, метрах в пятистах, тяжёлым строем шли бомбардировщики — три «Хейнкеля», набитые смертью. Они летели к станице, и Козлов знал: во что бы то ни стало их нужно остановить.

— Не пройдёте, — прошептал он, входя в пике.

Биплан ринулся вниз, как камень. Ветер завывал в расчалках, свистел в открытой кабине, высекая слёзы из глаз. Козлов поймал в прицел ведущий бомбардировщик, нажал на гашетку. Пулемёты застучали, трассеры ушли к цели, но «Хейнкель» даже не дрогнул — мимо.

— Слишком далеко, — выдохнул Козлов. — Надо ближе.

Козлов рванул ручку на себя, задирая нос биплана. Он полез вверх, набирая высоту для нового манёвра. В голове стучала одна мысль: «Не успеваю. Не успеваю!»

И тут прилетело.

Он не увидел «Мессершмитт» — тот вынырнул из облаков, как чёрт из табакерки. Очередь прошила биплан от хвоста до кабины. Мир вокруг Козлова взорвался огнём, болью, грохотом. Приборная панель разлетелась на куски, ручка управления вырвалась из рук.

Биплан загорелся. Пламя лизнуло лицо, запахло палёной кожей. Козлов попытался выровнять машину, но рули не слушались — всё было перебито.

— Мать твою… — выдохнул он, глядя на приближающуюся землю.

Он успел подумать о том, что так и не женился и о том, что не смог помешать, и бомбардировщики сейчас долетят до станицы.

А потом пламя охватило кабину, и сознание погасло.

* * *

Михалыч, в прошлой жизни слесарь на элеваторе, а после того, как их выкинуло в этот мир — охотник и следопыт, стоял у зенитного орудия. Двадцатимиллиметровая автоматическая пушка «FlaK 38» — с виду неказистая, на лёгком лафете с двумя станинами и сиденьем для наводчика, но бьёт зверски.

Рядом с ним, у ящиков со снарядами, суетился Колька, парень лет пятнадцати. Он лихорадочно вставлял в приёмник магазины — коробчатые, на двадцать снарядов, — то и дело оглядываясь на небо.

Чуть поодаль, в окопчике, сидел Петрович, радист.

— Седьмой квадрат! — крикнул он, отрываясь от рации. — Высота две тысячи! Тройка «хейнкелей» заходят с севера!

— Понял! — рявкнул Михалыч, хватаясь за рукоятки наведения. — Колька, не спи!

Он крутанул маховик горизонтальной наводки, потом вертикальной. FlaK 38 послушно поворачивалась, ствол задирался вверх. Михалыч прильнул к прицелу — простому кольцевому, с сеткой упреждения, — ловя в перекрестие тёмные точки на фоне утреннего неба.

— Ещё! — орал он, подправляя наводку. — Давай, родимые, ближе…

Точки росли, превращаясь в хищные силуэты бомбардировщиков. Они шли плотным строем, не сворачивая, уверенные в своей мощи.

— Есть захват! — крикнул Михалыч и нажал на педаль спуска.

FlaK 38 зашлась длинной, хлёсткой очередью. Трассеры ушли в небо, прошивая серую утреннюю муть. Снаряды рвались вокруг «Хейнкелей», оставляя чёрные шапки.

— Ещё давай! — заорал Михалыч. — Колька, магазин!

Колька сунул новый, полный магазин, и Михалыч снова нажал на спуск. Ствол раскалился, дым повалил из кожуха, но очередь хлестала по небу, не давая бомбардировщикам спокойно идти к цели.

И тут один из «Хейнкелей» клюнул носом. Из его мотора повалил чёрный дым, и он, разваливаясь на куски, пошёл к земле, прочертив небо огненным следом.

— Есть! — заорал Колька, подпрыгивая от радости. — Горит, гад! Горит!

Михалыч тоже заулыбался, вытирая пот со лба. Хорошая работа. Славная.

— Молодцы! — крикнул Петрович, поднимая большой палец. — Так их!

И тут прилетело.

Снаряд ударил прямо в их позицию. Михалыч не услышал взрыва — просто мир исчез в ослепительной вспышке, расколовшейся на боль и темноту. Кольку разметало в клочья, Петровича отбросило в сторону, переломав, изрешетив осколками.

FlaK 38, искореженная, опрокинутая, валялась рядом. Михалыч лежал на земле, глядя в небо, и видел, как последние два бомбардировщика, бросив бомбы куда попало, разворачивались и уходили на север.

Потом сознание погасло.

* * *

— Ближе, ближе, — шептал дядька Павел, сжимая в руке бутылку с зажигательной смесью. — Ещё чуть-чуть…

В окопе, рядом с ним, сидели четверо. Все — мужики за шестьдесят — истребители танков.

Танк приближался. Т-IV, средний, гусеницы лязгают, ствол смотрит прямо на них.

— Давай! — заорал он, когда танк поравнялся с окопом.

Он вскочил, размахнулся и швырнул бутылку. Она разбилась о моторное отделение, и огонь побежал по броне. Следом полетели ещё три. Танк дёрнулся, замер, из него повалил дым.

— Есть! — заорал кто-то, но тут же замолчал — пулемётная очередь скосила его.

Павел схватил вторую бутылку, но танк уже горел, экипаж выскакивал наружу, объятый пламенем. Павел выстрелил из автомата по ним, целясь в головы.

— За Сталина! — зачем-то заорал он и тут же упал, сражённый очередью из бронетранспортёра.

* * *

Фриц, двадцатилетний ефрейтор из Саксонии, бежал в цепи атакующих. Вокруг свистели пули, падали товарищи, но он бежал. Потому что надо. Потому что так приказано.

Он не хотел умирать. Он хотел домой, к маме, к своей невесте Грете. Но здесь, в этом чужом мире, в этой чужой степи, под этим чужим небом, он бежал вперёд, сжимая автомат, и молился, чтобы пуля прошла мимо.

Рядом разорвался снаряд. Фрица отбросило в сторону, оглушило, засыпало землёй. Он откопался, встал и побежал дальше. Потому что надо.

Он увидел русский окоп. Там кто-то шевелился. Фриц выстрелил навскидку, не целясь. Попал или нет — не знал. Побежал дальше.

Вдруг земля перед ним взорвалась. Фрица подбросило в воздух, перевернуло, бросило на землю. Он лежал, глядя в серое небо, и чувствовал, как теплеет в паху — обмочился, позор какой. И тут же понял, что умирает.

Последняя мысль: «Почему?»

* * *

Я видел всё это. Каждую смерть, каждую боль, каждую вспышку отчаяния и ярости. Я был в голове у каждого — у немцев и у своих. Я чувствовал то, что чувствовали они. Я умирал вместе с ними. Снова и снова. И не мог ничего сделать.

Когда всё закончилось, я рухнул в себя, как в ледяную воду. Боль, ужас, отчаяние — всё нахлынуло разом. Я стоял на коленях, скованный наручниками, и смотрел на Твареныша.

— Ты видел? — прошептал я. — Ты всё видел?

Твареныш медленно, очень медленно кивнул.

— Помоги, — сказал я. — Пожалуйста. Я прошу тебя.

Он смотрел на меня. И молчал.

* * *

А вокруг ревело. Шум боя не