Рассвет русского царства. Книга 12 - Тимофей Грехов

Она стояла в глубине перехода, у стены… маленькая и сухая, в тёмной шубе, накинутой поверх ночного платья. Она не пыталась бежать. Стояла и смотрела на нас…

Я поднял саблю и через весь переход указал клинком на Марию Ярославну.

— Ты проиграла!

Глава 23

Старуха мне не ответила. Да я и не ждал ответа…

Дальше всё закрутилось. Сообщники Марии Ярославны полегли или были ранены. А те, кто стоял перед нами, поняв, что их обманули, стали опускать оружие и класть его у стены.

Потом прибежала челядь и начала утаскивать раненых. Тела я велел не трогать до утра, пока дьяки не перепишут каждого…

Марию Ярославну увели первой. Разумеется, в поруб её никто вести не решился… Вместо этого её отвели в дальнюю комнату её же крыла. Двое моих встали за дверью, двое внутри.

А Мария Борисовна ожила. Я слышал её голос из перехода… Она отдавала приказы. Кого запереть. Кого послать за дьяком. Куда сносить убитых, кому стоять у ворот, кого будить, а кого не пускать на пушечный выстрел. Ратмира она забрала себе… «Ратмир, со мной» и всё. Тот только оглянулся, я кивнул. Пусть… Ей сейчас нужен был рядом человек, которому можно доверять.

У меня же было своё дело.

Четверо моих воинов лежали в соседних покоях… И видимо Бог снова был на моей стороне… убитых не было. А раненым я решил оказать помощь сам.

Я велел натащить свечей со всего крыла и не жалеть воск. Кипяток с поварни, хлебное вино из погреба, чистое полотно… полотна не нашлось, и мы рвали простыни из княжеских сундуков.

Первым лёг Онисим.

Сабля пришлась ему вдоль левого предплечья. Кольчуга лопнула… и рубленые кольца вбило в мясо вместе с ударом. Рана скверная не глубиной, а грязью. Я выковыривал кольца по одному, щипчиками, на свет… семь штук. Потом промывал. Сначала тёплым солевым раствором, потом вином… Онисим шипел сквозь зубы. Я предложил ему ремень.

— Обойдусь, — прошипел он стараясь справиться с болью.

Но уже на третьем кольце взял ремень сам.

Кость оказалась цела, жилы тоже. Восемь швов шёлком, повязка… рука у него останется рабочей. Я так ему и сказал. Он кивнул и сполз со стола, уступая место следующему.

Следующим был парень из новиков… копьё в бедро. Мне повезло, а ему тем более… остриё прошло в ладони от крупных жил. Я прощупал канал раны щупом и вытащил из глубины обрывок штанины… вот такие обрывки и убивают потом, через неделю, когда рана вроде бы затянулась. Промыл. Швы положил редкие, а в нижний угол раны завёл полоску варёного полотна… на сток (дренаж).

— Жить будешь, — сказал я ему. — И плясать будешь. Но не в этом месяце.

Он попытался улыбнуться белыми губами.

Третьему сабля чиркнула по темени… вскользь, но кожу разрезала на пол-ладони. Крови с него натекло много… но на голове всегда так, и всегда выглядит страшнее, чем есть. Я выстриг волосы, выбрил ножом край, стянул и зашил. Потом посветил ему в глаза свечой… зрачки ровные. Спросил, мутит ли. Мутит… Значит, мозги ему всё-таки встряхнуло.

— Будить тебя станут каждые два часа… Так надо.

— Как скажешь, боярин, так и будем. Я ж всё понимаю…

Я кивнул, и передал его служкам, велев увести в свободные покои.

Потом положили четвёртого. В свалке его ударили щитом, и он улетел спиной на ступени, в итоге плечо вышло из сустава. Я уложил его на пол, упёрся пяткой ему в подмышку, взял руку в две ладони… и потянул. Хрустнуло.

Ключицу я ощупал отдельно — цела. Примотал руку к телу.

— До свадьбы заживёт.

— Женат я, Дмитрий Григорьевич.

— Значит, до чужой, — усмехнулся я.

Когда последний сполз со стола, я посмотрел на свои руки. Пальцы мелко дрожали… отходняк. Тогда я сунул руки в лохань с остывшим кипятком и держал, пока дрожь не унялась.

Ещё в разгар этой работы в дверь сунулся кремлёвский подьячий… запыхавшийся, с выпученными глазами. Там, дескать, стражу посекли, боярин, помоги, ты же лекарь…

— У Кремля свои лекари, — ответил я, не поднимая головы от шва. — Кликните их. У меня четверо своих… и рук всего две.

Он открыл рот. Я поднял голову и зло посмотрел… тогда он закрыл рот и исчез.

Не самый христианский поступок, знаю. Только вот эти «наши» два часа назад ломились наверх убивать… честно ломились, с верой в глазах. Разбираться, кто из них дурак, а кто продался, я буду потом. А штопать их пусть идут те, кому за это жалованье платят.

Давайте смотреть правде в глаза. Я не святой и становиться им не собираюсь.

Стоило мне закончить, как во дворе послышался конский топот. И по голосу, доносившемуся из окна, я узнал тестя.

Андрей Фёдорович довольно быстро оказался на втором этаже.

— Почему без меня⁈ — загремел он с порога. — Я в Москве! С людьми! А узнаю от гонца, как последний…

— Потому что тебе я доверил самое дорогое, что у меня есть, — ответил я.

Он засопел. Прошёлся по палате… увидел окровавленное полотно в лохани, сбавил шаг.

— Нашёл?

— Нашёл.

— Кто?

Я назвал. Он молчал долго… очень долго. Кулаки его на коленях сжимались и разжимались.

— Дай их мне, — сказал он наконец. — Христом богом прошу, Дмитрий. Дай.

— Не дам.

— Дмитрий…

— Не дам, — повторил я. — Будет сыск, будет приговор и будет плаха… при всём городе. Алёна была княжной и боярыней московской. И за её смерть спросят по закону… а не по-разбойничьи.

Он смотрел на меня исподлобья… потом медленно выдохнул.

— Ну смотри… сын.

— И ещё, — сказал я. — В этом деле, возможно, есть ещё один. Дай мне день-два… и этого мы возьмём вместе. Обещаю.

— Кто? — брови его пошли вверх.

— Скажу, когда буду уверен. А пока просьба… Возьми под свою руку покои Великого князя. И детские. Поставь своих людей… таких, каждого из которых ты знаешь в лицо и по имени. Чужим я в этих стенах больше не верю. Никому.

— Людей хватит, — кивнул он и поднялся. У дверей задержался, хотел что-то сказать… не сказал. Только рукой махнул и вышел.

К рассвету Богдан доставил в Кремль Рюриковичей