Удачное вложение - Евгения Высоковская

Если бы это был не мой любимый, а какой-то сторонний мужчина, я бы с уверенностью заявила, что он до безумия влюблен в эту женщину, что он одержим ею. Но я не могла сейчас этого принять. Я попыталась успокоить себя словами старой песенки, мол, да кто не бабник, но это было слабым утешением. Здесь крылось нечто совсем иное.

Внутри меня вдруг что-то надломилось, треснуло, и я с отчаянием понимала, что не срастется никогда. Этот страшный момент, когда ты осознаешь, что в ходе событий что-то изменилось и отыграть обратно не получится. Я раньше испытывала подобное лишь раз, причем в похожей ситуации, и это осталось одним из самых горьких чувств на моей памяти. Какая-то неимоверная, беспросветная тоска до тесноты заполняет грудь, хотя на первый взгляд вообще ничего не произошло. Но чуткое сердце уже все знает, все понимает, предсказывает на будущее.

Как Иоська смотрел во все глаза на эту, будь она неладна, Забаву, так же безотрывно таращилась на него я, и он внезапно поймал мой взгляд. Он стушевался, на лице даже отразился неприсущий ему испуг, но быстро взял себя в руки и спокойно, почти равнодушно отвернулся. А мне казалось, что грудная клетка изнутри обросла льдом, и сердце не находило места, чтобы биться, лишь дергалось в мелких судорогах, как застрявшая секундная стрелка. Я знала, что с этих минут так, как прежде, уже не будет. Это словно бессловесный приговор, произнесенный внутри сознания. То, что можно назвать началом конца.

— Ульяна, Ульяна?!

Я очнулась от оцепенения, в которое погрузили меня пессимистичные мысли. Семеновна обеспокоенно пыталась меня дозваться.

— Да, да, что?

— Ты пока не переходи наружу, мы все поспрашиваем, где кто сможет, что это было и чем чревато.

— Да мне кажется, что ничем, — ощутив внезапную усталость и потеряв ко всему интерес, вяло отмахнулась я. — Оно мне ничего почти не сделало. Если только заразу не занесло, и мою щеку не раздует на пол-лица.

— Ранки же заговорили, не раздует, — встрял Иоська странным, чужим голосом.

— Я просто больше не хочу этим заниматься. Второй раз я не перенесу. У меня психика не резиновая.

— Но надо же понять, почему так произошло, — возразила Семеновна, и к ней подключилась Кузьминична, но только мне было все равно, что она сейчас скажет. Пусть хоть выгонит или в ад пошлет. Перед мысленным взором сгорала в жестоком пламени моя любовь, на остальные переживания уже не хватало сил. Кузьминична тем временем с азартом пыталась меня убедить:

— Ты погоди отнекиваться-то! Сравнить надо ощущения от той квартиры и от этой, неужели тебя одинаково в них тянуло?! Ну ни за что не поверю!

В ее словах имелся здравый смысл. А ведь, похоже, она была права! Мне так хотелось в квартиру с бабушкой Зоей, что я даже отказалась от современной отделки и великолепных панорамных видов из других квартир, еще не зная про свои способности. А розовый дом… Меня вело всего лишь любопытство, но я никогда не хотела в нем жить, в нем было нечто пугающее и отталкивающе. Изначально внимание привлек поросячий цвет стен, а потом уже меня заинтересовали балконы, и захотелось заглянуть внутрь. А я приняла это за очередной зов своего дара. Да и жилище я выбирала по иному принципу — не прислушивалась к себе, не искала место, куда манило и тянуло, а была готова въехать в любую квартиру в этом доме. Это действительно сильно разнилось с первым разом, Кузьминична с умом говорила.

Все это я вывалила сейчас, подкинув новой пищи для размышлений, при этом сразу жестко добавила:

— Это не значит, что я передумала. Я больше не доверяю себе и своим этим чертовым способностям, которые привели меня в пристанище кошмарного монстра. Теперь все мои мысли будут заняты только ожиданием нового ужаса, в таком состоянии я не смогу больше помогать. Да честно говоря, и не хочу. Да и как вы это себе представляете? — Я начала заводиться, как было часто, когда меня пытались в чем-то убедить или на что-то уговорить. — Опять ходить, пялиться на дома, высматривать окна, в которые хочется заглянуть? К другим колдунам да медиумам, небось, клиенты сами за помощью приходят. А я мало того, что ничего за это не получаю, кроме потрепанных нервов, искореженной психики, бессонных ночей да изувеченного лица! Да еще и сама должна на это добровольно напарываться. Нет уж, увольте.

Семеновна и ее гости сидели, потухшие и обескураженные. Видимо, не ожидали, что тетеха Ульянка может дать такой отпор. А я с горечью осознавала, что набросилась на них совершенно зря, и что всему виной даже не происшествие с призраком, а влюбленный взгляд Иосифа на другую женщину. На ту, что сейчас сидела напротив меня, уставившись красивыми глазами, полными глубокого сопереживания и участия, и обещала помочь разобраться. Мне очень хотелось ее ненавидеть, но я понимала, что с ее стороны не исходит угрозы, дело вовсе не в ней. Она то ли избегала смотреть на Иоську в ответ на его обожающие взгляды, то ли даже не видела, как он пялится. Ее спокойный, равнодушный взор скользил по нему лишь изредка, не чаще, чем она смотрела на каждого из нас. Кажется, она не отвечала ему взаимностью, искра не пролетала, чувства колдуна были односторонними. Оттуда и скорбь в его глазах.

А я не знала, как мне поступить с ним. Как поступить с нами. Притвориться, что ничего не поняла? Продолжать наши встречи, изображать радость и доверие? Вряд ли я бы смогла. Одно дело — знать о неверности и выслушивать мольбы о прощении. А другое дело — видеть эту платоническую, духовную измену собственными глазами, видеть влечение к другому человеку, да еще с той силой страсти, что никогда не доставалась тебе. Ледяное сердце уже оттаяло под горячей волной стыда и разочарования, и теперь жгло меня изнутри. Было больно.

— Послушай, Ульян! — заговорил Иоська, и я напряглась. — Я что вспомнил. Есть же такое… как же сказать… «Агентство дурных квартир»!

Я мрачно повернулась к нему, на лицах всех остальных читались непонимание и любопытство.

— Что это значит?

— Ну, это как «Циан», но только по квартирам с мистическим наполнением… — начал объяснять Иоська, но я жестом его остановила.

— Нет, давай не сейчас, я даже думать про еще одну аренду пока не могу.

Колдун с неохотой замолчал. Красивые губы подергивались, словно он все порывался сказать что-то еще, но никак не мог решиться. А я поднялась и попрощалась.

— Улечка! — поразилась Семеновна. —