Без страха и упрёка 3 - Андрей Борисович Земляной

Гитлер вскочил, оттолкнув кресло, и несколько минут ходил вдоль стола, всё больше повышая голос, пока обычное требование ответного удара не превратилось в длинную речь о воле, предательстве, трусости генералов и необходимости наконец показать русским, что Германия ещё способна диктовать противнику условия. Канарис возник в этой речи несколько раз, причём к концу совещания адмирал уже представлялся главным виновником едва ли не всех разведывательных провалов последних двух лет, а его исчезновение окончательно доказывало заранее существовавший заговор.

Борман старательно записывал фамилии людей, упомянутых фюрером, и именно в этот момент Шелленберг окончательно понял, что обсуждать собственные сомнения с человеком, сидевшим напротив, не будет никогда.

Когда Гитлер наконец остановился, Геринг выглядел усталым, но от своего не отступил.

— Я подготовлю вариант удара по Москве, мой фюрер, однако перед утверждением вы получите реальные расчёты по машинам, дальности и ожидаемым потерям, потому что уничтожение собственной бомбардировочной авиации не станет ответом на Лойну.

Гитлер посмотрел на него так, словно собирался немедленно снять с должности, однако вместо этого резко повернулся к Шпееру.

— А вы восстановите завод!

Шпеер, до этого почти не участвовавший в споре, осторожно закрыл папку.

— Восстанавливать будем немедленно, мой фюрер, но я не могу назвать срок, пока инженеры не смогут подойти к основным участкам. Проблема не только в разрушенных зданиях, потому что химический комбинат является системой, и, если уничтожены коммуникации, энергетика и связанное оборудование, отдельный целый цех сам по себе ничего не производит.

— Значит, восстановите систему.

— Для этого понадобятся оборудование, люди и время, причём часть оборудования придётся снимать с других предприятий, изготавливать заново или закупать через подставные компании.

Гитлер отвернулся от него, явно решив, что очередной человек тоже занимается поиском причин вместо выполнения приказа, после чего совещание продолжалось ещё около получаса и не привело ни к одному решению, кроме совершенно ожидаемого распоряжения усилить противовоздушную оборону основных промышленных районов и подготовить варианты ответных действий.

Люди выходили из помещения по одному, стараясь не задерживаться возле дверей, потому что привычка обсуждать услышанное в коридорах исчезла уже давно, а после бегства Канариса стала почти опасной. Борман ушёл одним из первых, унеся с собой папку и несколько страниц собственных записей, Геринг задержался со своими офицерами, Шпеер отправился к промышленникам, а Шелленберг подождал Гиммлера возле автомобиля и только когда они остались без посторонних, тихо попросил несколько минут разговора.

Гиммлер посмотрел на него поверх очков и сел в машину, указав на место рядом.

Первые несколько минут они ехали молча, пока ставка не осталась позади и только после этого Шелленберг повернулся к рейхсфюреру.

— Я считаю, что Канарис ушёл сам, рейхсфюрер, причём вероятность того, что он находится у русских, значительно выше, чем нам хотелось бы.

— Почему именно у русских, если англичане знали его значительно дольше?

— Видимо потому что в Англии он слишком легко превратился бы во второго Гесса, тогда как русские сейчас могут предложить ему не только жизнь, но и возможность оказаться человеком, который вовремя выбрал победителя. Кроме того, за последний год они слишком много раз показали, что умеют доставать людей из мест, куда англичанам пришлось бы пробираться месяцами.

Гиммлер не ответил, продолжая смотреть в окно, однако Шелленберг достаточно долго работал рядом с ним, чтобы понять: мысль не была отвергнута.

— Если он действительно в Москве, русские очень скоро узнают столько о нашей работе, сколько раньше не смогли бы собрать за годы, поэтому проблема теперь значительно шире одного Абвера.

— Вы предлагаете немедленно арестовать всех людей Канариса?

— Нет, рейхсфюрер, потому что именно этого сейчас ждёт Борман, а половина необходимых нам людей после такой чистки либо исчезнет, либо начнёт работать только на собственное спасение. Я предлагаю сначала понять, что делать нам самим, если положение продолжит меняться с той же скоростью.

Гиммлер наконец повернул голову.

— Объяснитесь.

Шелленберг некоторое время подбирал слова, потому что даже внутри движущегося автомобиля существовали фразы, произносить которые следовало с крайней осторожностью.

— До Сталинграда можно было считать поражение на Востоке тяжёлой неудачей, но после Курска и последних русских наступлений это уже становится тенденцией, а теперь они начинают разрушать промышленность в глубине Германии оружием, против которого мы пока не нашли ответа. Если через полгода положение станет ещё хуже, разговаривать с англичанами и американцами придётся в любом случае, только условия тогда будут значительно хуже сегодняшних.

— Фюрер никогда не согласится на переговоры.

— Именно поэтому я говорю не о переговорах, а о возможности создать канал, которого сегодня у нас нет.

Гиммлер снова отвернулся к окну, и автомобиль прошёл ещё несколько километров, прежде чем он заговорил.

— Через кого?

— Швеция подходит лучше Швейцарии, потому что швейцарские каналы хорошо знает Канарис, а теперь мы должны считать их раскрытыми. В Стокгольме можно найти человека, который выслушает совершенно нейтральный вопрос и передаст его дальше, даже не понимая пока, от кого именно он исходит.

Гиммлер поправил очки и впервые за весь разговор едва заметно усмехнулся.

— Вы уже нашли такого человека?

— Я проверил, существует ли такая возможность, рейхсфюрер, потому что считал неразумным приходить к вам с абстрактным предложением.

На этот раз молчание продолжалось ещё дольше, а когда