Без страха и упрёка 3 - Андрей Борисович Земляной

Галифакс вмешался прежде, чем спор успел перерасти в привычную пикировку.

— Я думаю, Энтони прав в главном, но возможность разговора всё равно следует подготовить. Сегодня германскому генералу нельзя обещать ничего, кроме того, что человек, способный убрать Гитлера и остановить войну, будет выслушан. Через полгода положение может измениться, и тогда уже нам понадобится не искать посредника по всей Европе, а просто открыть существующую дверь.

Кадоган снова взял карандаш.

— В таком виде это можно сделать, причём официально Форин-офис вообще не должен иметь собственного канала, пока не станет понятно, кто находится на другом конце. Первое прощупывание лучше вести через людей, способных при необходимости оказаться частными лицами, проявившими излишнее любопытство.

— Именно поэтому дипломатия была придумана раньше телефона, — довольно заметил Черчилль, снова устраиваясь в кресле. — Тогда этот вопрос оставляем вам с Энтони, а Галифакс после возвращения в Вашингтон попробует понять, насколько далеко американцы уже смотрят за германскую капитуляцию, не спрашивая их об этом непосредственно.

Лорд Галифакс слегка приподнял брови.

— Это означает, что я должен выяснить мнение президента о будущей войне с Россией таким образом, чтобы президент не заметил ни вопроса, ни собственного ответа?

— Именно поэтому ваше правительство платит вам жалованье посла, Эдвард, хотя подозреваю, что в Вашингтоне вы считали свою службу значительно более простой.

Смех получился коротким, но немного разрядил комнату, после чего Черчилль потребовал вернуть карту и снова провёл пальцем от советской границы к Центральной Европе.

— Мне ещё нужен совершенно отдельный расчёт, причём пока без названия и без обычной толпы штабистов. Не план войны и не план нападения, а простая арифметика того, что будет представлять собой Европа в день капитуляции Германии, если русские сохранят нынешний темп.

Кадоган посмотрел на него внимательнее.

— Военная арифметика находится несколько за пределами Форин-офиса, поэтому без начальников штабов такой документ всё равно не получится.

— Начальники штабов получат свою часть, когда мы решим, как сформулировать вопрос, потому что я не хочу через неделю обнаружить папку под названием «Война против России» на столе у человека, который совершенно правильно решит, что премьер-министр сошёл с ума. Мне необходимо знать, сколько дивизий останется у нас, сколько у американцев, сколько будет у русских, где они окажутся и что произойдёт, если после германской капитуляции Сталин внезапно решит, что его представление о Польше, Германии и Балканах обсуждению не подлежит.

Иден некоторое время молчал, после чего медленно кивнул.

— В таком виде возражений у меня нет, потому что правительство обязано знать соотношение сил после войны независимо от того, собирается ли оно этой силой пользоваться. Но если расчёт покажет, что у нас нет возможности заставить русских изменить решение, это тоже придётся принять как результат, а не потребовать у штабистов более приятных цифр.

— Я достаточно долго работаю с генералами, Энтони, чтобы знать, насколько бесполезно требовать от них приятных цифр, потому что они всё равно принесут неприятные, только значительно позднее.

Галифакс снова посмотрел на карту и впервые за встречу заговорил не как посол, пытающийся представить американскую реакцию, а как бывший министр иностранных дел.

— Есть обстоятельство, о котором мы пока говорим слишком осторожно. Если русские действительно закончат войну намного сильнее, чем предполагалось, прямое давление на них может оказаться не просто бесполезным, а невозможным, и тогда вся политика должна строиться не на угрозе новой войны, а на том, чтобы не дать Москве получить такую часть Европы, которая сделает угрозу бессмысленной ещё до её появления.

— Именно поэтому я хочу британские части на Балканах, американцев во Франции и, хотя бы половину германской промышленности западнее линии, до которой доберутся русские, — ответил Черчилль. — Государственные границы после войны будут чертить дипломаты, но карандаш у дипломата значительно увереннее движется там, где за его спиной стоит собственная армия.

Кадоган закончил очередную запись и посмотрел на лист так, словно впервые увидел целиком всё, что они успели наговорить за последний час.

— Тогда получается довольно странная политика, премьер-министр, потому что Германию мы должны разгромить быстро, но не настолько быстро, чтобы русские получили слишком лёгкую победу; Советскому Союзу необходимо помогать достаточно хорошо для продолжения войны, но не настолько хорошо, чтобы после неё он перестал нуждаться в Западе; западный фронт следует открыть как можно скорее, однако значительную часть сил желательно направить туда, где они раньше русских займут политически важные районы. При этом с германской оппозицией мы разговариваем, но ничего ей не обещаем, а с американцами обсуждаем будущее Европы, стараясь не произносить вслух причину некоторых собственных предложений.

Черчилль довольно усмехнулся, выпустив к потолку густое облако дыма.

— Александр, вы только что дали исчерпывающее определение внешней политики, и если когда-нибудь уйдёте из Форин-офиса, обязательно напишите учебник.

Иден рассмеялся, а Галифакс покачал головой, однако итог действительно получался примерно таким, каким его сформулировал Кадоган. Никто не собирался завтра останавливать конвои в Мурманск или передавать японцам карту советских аэродромов, потому что подобные действия слишком легко могли разрушить союз раньше, чем исчезнет общий противник. Вместо этого британская политика должна была начать незаметно разделять помощь Москве на необходимую для сегодняшней войны и способную сделать Советский Союз сильнее после неё, одновременно добиваясь собственного присутствия в тех районах Европы, до которых Красная Армия при нынешнем темпе могла добраться значительно раньше прежних прогнозов.

Отдельный неофициальный канал к германским военным решено было подготовить без обещаний и без переговорных полномочий, чтобы в случае внутреннего переворота в рейхе Лондон хотя бы знал, с кем разговаривать, а Галифакс должен был после возвращения в Соединённые Штаты осторожно выяснить, насколько американская администрация вообще готова рассматривать Советский Союз не только как нынешнего союзника, но и как возможную послевоенную