Без страха и упрёка 3 - Андрей Борисович Земляной

настоящие, железные дороги вполне настоящие, а нефтяные районы Румынии ещё никто не объявлял философской категорией. Если мы войдём через Адриатику и вынудим немцев держать там силы, это будет война с Германией, а тот факт, что британский солдат окажется в Вене раньше русского, можно считать приятным побочным следствием.

Кадоган поднял глаза от записей.

— При таком развитии возникает другая проблема, премьер-министр, потому что чем больше немецких войск мы оттянем на юг, тем быстрее русские пойдут через Польшу.

Черчилль недовольно нахмурился, словно карта внезапно позволила себе возразить хозяину комнаты.

— Тогда хотя бы мы тоже будем двигаться, Александр, а не стоять на берегу Ла-Манша и считать советские километры.

Разговор ненадолго остановился, пока служащий за дверью по вызову принёс свежий чай, сменил пепельницу и исчез настолько быстро, что четверо мужчин почти не обратили на него внимания. Когда дверь снова закрылась, Галифакс первым вернулся к вариантам, которые до этого лежали на столе только в виде нескольких коротких записок.

— Существует ещё Япония, хотя я заранее не уверен, что этот вариант заслуживает обсуждения. Если каким-либо образом заставить Токио поверить, что Россия собирается воспользоваться их трудностями на Тихом океане, японцам придётся хотя бы усилить Квантунскую армию, а в лучшем случае русские сами перебросят часть сил на восток.

Иден покачал головой практически сразу.

— Одно дело заставить японцев нервничать, и совсем другое заставить их начать ещё одну войну, когда они уже имеют в противниках Соединённые Штаты, Китай и нас. После Халхин-Гола они прекрасно помнят цену северного направления, а теперь видят ещё и то, что стало с германской армией.

— Американские оценки говорят приблизительно то же самое, — подтвердил Галифакс. — Токио сейчас хочет спокойной советской границы почти так же сильно, как Москва, потому что японцам совершенно не нужен новый фронт через всю Маньчжурию. Если начать подбрасывать им слишком очевидные сведения о советских приготовлениях, они скорее решат, что англичане пытаются заставить Японию решить чужую проблему.

Черчилль недовольно затянулся сигарой.

— Значит, японцы внезапно обнаружили здравый смысл именно тогда, когда он нам совершенно не нужен.

— Здравого смысла у них хватило не настолько, чтобы не начать войну с Соединёнными Штатами, но повторять подобный успех одновременно против России они, вероятно, не захотят, — заметил Кадоган, закрывая страницу с японским вариантом. — Мы можем поддерживать у Москвы необходимость держать некоторую страховку на Дальнем Востоке, но рассчитывать на настоящее японское наступление я бы не стал.

— Тогда остаются сами немцы, — произнёс Черчилль после небольшой паузы, и в комнате впервые за весь разговор стало действительно тихо.

Иден медленно поднял голову, а Галифакс переставил чашку так осторожно, будто именно движение фарфора позволяло выиграть несколько секунд для размышления.

— Если под этим вы подразумеваете отдельный мир, Уинстон, то я сразу скажу, что сейчас это почти наверняка закончится политической катастрофой, даже если оставить в стороне договорённости с русскими. Рузвельт публично связал себя с безоговорочной капитуляцией, Сталин воспримет любые тайные переговоры как доказательство всех своих подозрений, а германские генералы после первого намёка попытаются использовать нас против Москвы, ничего не предлагая взамен.

— Я не говорил о мире с Гитлером, потому что переговоры с этим человеком имеют примерно такую же ценность, как контракт с крокодилом относительно того, кого он будет есть после обеда. Но Германия не состоит из одного Гитлера, и исчезновение Канариса показывает, что даже наверху находятся люди, уже думающие о собственной шкуре значительно больше, чем о тысячелетнем рейхе.

Кадоган очень медленно положил карандаш на стол.

— Канарис действительно исчез настолько удачно, что германская версия несчастного случая выглядит почти издевательством, однако мы до сих пор не знаем, где он находится.

— Если русские не совсем разучились пользоваться подарками, адмирал сейчас сидит где-нибудь под Москвой и рассказывает им устройство собственного ведомства, — ответил Черчилль. — И если один Канарис решил, что война закончится плохо, через несколько месяцев подобная мысль может прийти ещё к десятку генералов.

Галифакс задумчиво потер переносицу.

— Канал к армейской оппозиции можно держать открытым через Швецию, Португалию или Швейцарию, однако вопрос заключается в том, что именно мы им скажем. Если пообещаем более мягкие условия за продолжение войны против России, это уже будет отдельная сделка, которую невозможно будет объяснить союзникам никакой дипломатией.

— А если ничего не обещать, но дать понять, что Германия без Гитлера и Германия с Гитлером не обязательно являются для нас одной и той же политической силой? — спросил Черчилль. — Мы не обязаны подписывать договор завтра утром, однако знать, кто способен взять власть, какие части ему подчинятся и готов ли он прекратить войну на Западе, совершенно не помешает.

Иден несколько секунд смотрел на премьер-министра, прежде чем ответить, причём голос его оставался совершенно спокойным.

— Узнавать можно всё, что угодно, если люди, которые задают вопросы, не получают полномочий обещать что-либо от имени правительства. Но я категорически против формулы, при которой немцам предлагается открыть нам Запад и продолжать войну на Востоке, потому что после подобного предложения союз с Советским Союзом закончится в тот же день, когда Сталин получит первое доказательство.

— Поэтому доказательств быть не должно, — негромко заметил Черчилль.

— Поэтому предложения не должно быть, Уинстон, поскольку начинать государственную политику с надежды, что союзник никогда о ней не узнает, обычно заканчивается значительно хуже, чем кажется в курительной комнате.

Черчилль посмотрел на него сердито, но почти сразу усмехнулся, признавая право министра иностранных дел хотя бы время от времени напоминать премьеру о существовании дипломатии.