Демонхаус - Софи Баунт

и бафомет, как тот, что выбит у вампира над бровью. Узоры нарисованы чем-то подозрительно красным, и остается только надеяться, что из красного в этом доме могла найтись не только кровь, но и банка краски, потому что то, что находится по центру гостиной, рядом с Висой, заставляет меня сомневаться в своей наивной теории.

Под алым одеялом возвышается нечто шевелящееся.

– Начнем игру? – провозглашает Виса и сбрасывает одеяло.

Под ними оказываются те самые пленники с завязанными ртами, которых я передумал освобождать из-за рассказов Катерины.

И похоже… сейчас я об этом пожалею.

– Прошу, Рексик, – припевает Виса. – Мы решили предоставить выбор именно тебе, хотим дать нашему любимому полудохлику возможность снова почувствовать себя живым.

Я хмурюсь и недовольно спрашиваю:

– Какой еще выбор?

Виса обнимает меня одной рукой за шею и вручает двусторонний кинжал.

– Сегодня ты бог, – тоном искусителя шепчет вампир. – Ты должен выбрать, кому жить, а кому умирать.

– О, даже не знаю, с кого начать. Сначала я с радостью прикончу тебя, а потом Менестреля. Можно взять комбо?

Ковен смеется.

Виса же сужает глаза и едко добавляет:

– У тебя тринадцать минут, Рексик, так что не теряй времени и скажи нам: парень или девушка? Кого из них мы убьем для ритуала? Время пошло…

Глава 27

Традиции предков

Скажем без экивоков. Я бы с радостью перерезал не одно горло, но не пленникам, есть кандидаты куда лучше. Ублюдок Виссарий. Подонок Менестрель. Избавиться от них… о, каким облегчением это бы стало!

Увы. Я не только не способен на убийство, как уже показал случай с Висой, но и не могу убивать друзей Сары. Я должен показать ей, что я психологически расту, держу эмоции под контролем, и не важно, что на самом деле я хочу разнести половину дома, избить Менестреля подсвечником и утопить Вису в сортире, не важно, какая ярость рвется из меня наружу, какую боль я испытываю, понимая, что моя жизнь уничтожена…

Цель – показать Саре, что она может доверять мне, положиться на меня, как на соратника в войне с демоном.

Я сжимаю рукоять кинжала. Двухстороннее лезвие торчит из-под пальцев, и я пристально рассматриваю его минут десять, пока члены ковена переговариваются между собой о пленниках. Металлическая пентаграмма на рукоятке и сам клинок переливаются в пламени свечей. На левом лезвии набито слово «mors», а на правом «vita».

Буду ли я выбирать жертву?

Нет, конечно!

За кого вы меня принимаете?

Никто не заставит меня ни убить человека, ни приговорить к смерти, уж тем более мудак Виса, который явно решил посмеяться надо мной после конфуза с нашей дракой и моим отступлением. Я мог убить его. Однако не стал. Он воспринял это как слабость и теперь издевается. Надо бы срочно сообразить, как освободить пленников, но с другой стороны… если даже я это сделаю, что дальше? Мужчина – маньяк, а женщина – убийца собственных детей. Я просто подарю им свободу?

Мужчина смотрит на меня с ненавистью, и я чувствую, что сам бы он легко содрал с меня кожу при возможности. Девушка плачет, черные от туши слезы пачкают ее щеки, и вроде бы ответ очевиден, кого я должен выбрать, но дело не в их послужном списке и реакциях, а в моих принципах.

На часах – почти два ночи.

Тринадцать минут, чтобы сделать выбор, кому даровать жизнь, и две недели, чтобы самому выкарабкаться из дома живым.

Ковен собирается вокруг пленников. Каждый произносит тост, держа в руке золотой бокал с вычурной буквой «В», и отчего-то я уверен, что в этот раз гравировка все же связана с именем хозяина дома, особенно по взгляду Висы, которому этот бокал как кость в горле. О том, что учудил Менестрель в спальне, никто не заикается, как и о том, что рядом стонут, рычат и всхлипывают пленники. Всем весело. Зато я не знаю, как реагировать, и ищу здравый смысл в отстраненном взгляде Илария и Сары. Они молчат. Сара, как часть круга, а Иларий рядом, но чуть поодаль – держит золотой поднос, с которого раздавал бокалы.

Виссарий – гнусная тварь – с напыщенно-радостным подвыванием манит меня в круг. Я встаю между Максом и Зои. Стоило бы плеснуть Висе в рожу вином из бокала и свалить отсюда куда подальше (ага, аж до своей спальни), но мне нужно быть рядом с Сарой, да и я все жду, что ведьма прекратит этот кошмар с жертвоприношениями. Виса, чтобы позлить меня сильнее или ради собственного удовольствия, бесконечно липнет к Саре, обнимает ее, и я с трудом контролирую ревность, которую отчего-то испытываю, она буквально раздирает меня когтями.

Ревность – чувство настолько же полезное, насколько гадкое, порой именно оно дает нам понять, чего именно мы жаждем. Я жажду Сару во всех смыслах. Глупо отрицать, что я дико хочу ее в своей постели, что она нравится мне, ведь ради этого я и явился на Платановый бульвар. Позже она стала нужна мне и для того, чтобы получить свободу. Виса претендует на ту, кто жизненно необходима мне, так что ревновать я имею полное право, как и планировать, каким способом лучше от него избавиться, раз перерезать горло сам я не способен… да и Саре это не понравится.

– Мои любимые дгузья! – чирикает Зои и подталкивает Менестреля, который давно утонул мыслями на дне бокала. – Как год начнешь, так его и пговедешь, пусть…

Ее слова летят мимо моих ушей. Я замечаю, что Зои уже не так весела, как несколько часов назад, и вспоминаю, как Рон развлекался с Зои в первые дни моего пребывания в доме. Возможно, пышногрудая брюнетка ожидала его внимания и сегодня? Поэтому она уже не в таком радужном настроении, как в начале вечера, Инга подпортила ей праздник. Рон игнорирует Зои, ни разу не взглянул на нее, да и вообще старается ее избегать. Не удивительно. Он боится потерять доверие Инги.

К своему неудовольствию, я вдруг замечаю еще одну деталь, которую очень хочу выбросить из головы – напряженные переглядки Зои и Менестреля, словно между ними есть общая тайна. Неужели это именно Зои науськала Менестреля на Ингу? Убедила мужчину в том, что Инга… не против подобных развлечений с незнакомцами?

Я гоню эти мысли, потому что уже собрал образ Менестреля – злобный хмырь, а сейчас он рассыпается мозаикой, и я чувствую себя беспомощным ребенком, который совершенно не понимает взрослых и мотивы их поступков. Теперь я вижу