Холодною зимой метель нас закружила - Ольга Токарева

В глазах собравшихся я прочла удивление и, осмелюсь сказать, даже благоговение.

Прошла неделя, наполненная хлопотами и бесконечными разъездами. Сегодня Айэрон отбыл по делам порталом. Стоя в гардеробной, я рассеянно перебирала наряды, прикидывая, что надеть этим вечером. Взгляд случайно упал на неказистый вещмешок, сиротливо примостившийся на одном из сундуков.

Сердце дрогнуло. Я потянулась к нему, взяла в руки и, прижав к себе, направилась в свои покои. Усевшись на край кровати, я принялась разбирать нехитрый скарб. Рука наткнулась на что-то твердое и незнакомое. Не припомнив, что бы это могло быть, я выудила предмет из мешка. Взгляд зацепился за белые кончики носового платка. И меня в тот же миг меня осенило — перстень! И тот, кто носил его в последнее время…

Не говоря ни слова, я поднялась и направилась в ванную. Легким движением тряхнула платком над раковиной, и кольцо со звоном упало в чашу. Открыв кран, я зачарованно наблюдала, как стремительные струи омывают золото и камень. Время словно замерло. Когда очнулась, торопливо перекрыла воду. Осторожно взяв перстень в руки, поднесла его к свету. Кроваво-красный камень вспыхнул, заиграл гранями, пленив мой взгляд. В памяти воскресли лица дружной семьи Ралины, заботливые материнские руки…

Неосознанно я надела кольцо на большой палец. Покрутила, погладила шершавый металл. И вдруг вокруг меня завертелся вихрь магии, подхватил и унес в неведомую даль.

Когда марево рассеялось, меня охватила дрожь от увиденного. Это было словно возвращение в кошмар девочки, в теле которой я нахожусь, выжженный в ее памяти, но теперь без языков пляшущего пламени. Каменные стены, испещренные гарью, зияли черными провалами окон, а вместо потолка простиралась дыра, пропускающая лишь скудные лучи заходящего солнца. На стенах, словно зловещие стражи, угрюмо восседали вороны, их черные глаза с неприязнью следили за каждым моим движением.

— Нашли себе приют, — пробормотала я, оглядывая молодую поросль деревьев, пробившуюся сквозь обугленные обломки. Что-то манило меня в этих хрупких ростках жизни. Осторожно ступив, я начала продираться сквозь хаос перегоревших бревен. Вдруг нога провалилась в коварную золу, я потеряла равновесие и упала, ободрав руку о торчащий гвоздь.

Выругавшись сквозь зубы, не обращая внимания на кровь, окрасившую пепел, я поднялась, отряхнула золу и, теперь уже осторожнее, ощупывая землю носком туфли, стала пробираться к зеленому оазису. Достигнув его, я раздвинула тонкие ветви, протиснулась меж хрупких стволов, отогнула еще несколько… и замерла, пораженная открывшимся видом.

Среди изумрудной поросли, словно гигантский хрустальный шар, возвышался купол. Сквозь его идеально прозрачные стены проступали фигуры людей, застывших в каком-то оцепенении, смотрящих в никуда стеклянными глазами. Сердце гулко ударило в груди, словно птица в клетке, дыхание перехватило, и вдруг — узнавание, болезненным уколом в память. Передо мной сидела на полу семья Мурахала Сах Парсаши.

— Живые… — выдохнула я еле слышно. Не успев осознать, что делаю, подгоняемая инстинктом, одним лишь отчаянным порывом, я бросилась к куполу. Ощупывала его, словно слепая, оставляя на холодной, незыблемой поверхности грязные разводы, перемешанные с кровью. И вдруг — тончайшая паутина трещин пробежала по куполу, и он, вспыхнув ослепительным, нестерпимым светом, рассыпался на мириады мельчайших искр. Если бы это было стекло… Я успела лишь машинально зажмуриться, вжавшись в себя.

Когда же я открыла глаза, по коже пробежал целый табун ледяных мурашек, от пяток до самого затылка. Сколько лет минуло… Я ожидала, что от прикосновения воздуха тела обратятся в прах или превратятся в мумии прямо у меня на глазах, но, к моему изумлению, ничего подобного не произошло.

Первыми дрогнули ресницы матери семейства. Она словно пробуждалась от глубокой, беспробудной спячки. Несколько долгих мгновений смотрела в одну точку невидящим взглядом, пока наконец, будто с трудом, не сфокусировалась на моем силуэте. На ее лице не отражалось ровным счетом ничего, но вдруг ее тело содрогнулось, и в глазах вспыхнул ужас, проступило запоздалое понимание. Она дернулась, начала судорожно шарить руками по головам детей, мужа и, словно окончательно очнувшись, закричала, надрывно и отчаянно: «Ралина!.. Доченька моя!»

От ее прикосновений, от ее крика стали просыпаться и остальные члены королевской семьи. Уже минут через пять они плакали, обнимались, смеялись, радовались своему воскрешению из долгого летаргического сна. Мне было странно и даже немного жутко смотреть на своих сестер и брата. Ралина была самой младшей, а теперь, наверное, вполне могла считать себя старшей, уступив место лишь наследнику престола. На вид ему было лет двадцать. А принцесса была слишком мала, чтобы понимать, сколько на самом деле лет ее бессмертным родственникам.

Рон Тисхлан Диарнах, словно укрывая от надвигающейся бури, прижимал к себе рыдающую супругу, стараясь не обделить вниманием и детей. Чувствуя на себе мой взгляд, он обернулся и замер, пораженный, словно громом, вглядываясь в мое лицо. Наверняка он улавливал смутно знакомые черты, но цвет моих волос и глаз был для него загадкой, неразрешимой головоломкой. В семействе Диарнах все были светловолосыми, с глазами цвета безоблачного неба. Необъяснимая неловкость сковала меня. Я желала лишь одного — раствориться в воздухе, исчезнуть из-под его пронзительного взгляда. Не мешкая, я развернулась, но мои плечи предательски вздрогнули от оклика, прозвучавшего словно удар хлыста.

— Ралина!

Некоторое время я стояла, опустив голову, словно приговоренная к позорной казни. Затем медленно повернулась, позволяя им рассмотреть меня во всей полноте. Что я могла сказать этим людям? Я не была их дочерью, я лишь заняла ее тело в тот миг, когда маленькая Ралина умерла. Как объяснить это? Как облечь в слова невероятную правду? Но и причинить боль матери и отцу, изнывающим от невыносимой мысли о гибели своего ребенка, я не могла. Лишь тяжкий, надтреснутый вздох вырвался из моей груди.

— Девочка моя… Жива… — сдавленно прошептала королева. С трудом переставляя ноги, словно во сне, она бросилась ко мне. Рыдая, она ощупывала мое лицо, мои руки, словно боялась, что я — лишь мираж, плод ее больного воображения. Вглядывалась в каждую черту, хмурилась, шепча: — Девочка моя… Доченька… Как ты выросла…

Я не смогла устоять. Слезы хлынули из глаз, смешиваясь с ее слезами. Я прижалась к материнской груди, выплескивая потоком горьких слез накопившуюся за это время горечь одиночества. Шмыгнув носом, я отстранилась, вытирая влажные щеки, и поведала о своем спасении, о той жизни, что прожила вдали от них.

— Кому теперь принадлежит Лисанское ханство? — поинтересовался отец, словно очнувшись от колдовского морока.

— В данный момент никому. Колдун, захвативший земли, убит, но об этом в этих местах пока никто не знает. Сейчас я попробую