Для тебя бессмертный III - Сим Симович

Внизу бушевал океан огня. Замки на порубежье, возводимые веками, трескались и рассыпались под воздействием запредельного жара. Камень плавился, стекая вниз раскаленной лавой, точно воск со свечи. Стяги с крестами и львами чернели и обращались в прах прежде, чем успевали коснуться земли. Аргент действовал уверенно и методично, описывая круги над лагерем германцев, выжигая каждый закуток, каждую палатку, каждую надежду на спасение.

— Поле чисто, — прохрипел Штарк, стоя по левую руку. Воевода, видавший сотни сражений, ныне хранил молчание, завороженный мощью древней ярости. — У них даже не было времени выстроить ряды. Это не бой, Крид. Это…

— Это — подготовка места для новой дороги, Штарк. — Взор оставался холоден и ясен. — Когда Аргент закончит, Тракт пойдет вперед по ровному, выжженному полю. Нам не надобно будет разбирать завалы — пламя дракона превратит их в ровный слой пепла. Самый лучший фундамент — тот, где не осталось ничего лишнего.

Аргент заложил крутой вираж, проносясь над самым Инсбруком.

Главная цитадель города, где заседали предводители Лиги, взорвалась изнутри, когда дракон выдохнул пламя прямо в донжон. Взрыв был столь мощным, что ударная волна докатилась до самого перевала, колыхнув тяжелый плащ. Серебряное сияние чешуи ящера в лучах заходящего солнца казалось небесным судом, коий не ведал жалости и не знал преград.

К закату всё было кончено.

Долина, еще утром кишевшая вооруженными людьми, превратилась в безмолвное, дымящееся пространство, покрытое серым налетом. Ни одного крика, ни одного стона — Аргент не оставлял выживших. Спесь франков и упрямство германцев растворились в известковой пыли. Порубежье Империи было очищено окончательно, точно старый пергамен перед новой записью.

Дракон медленно вернулся к уступу, тяжело опустившись на камни. Серебристая чешуя была забрызгана копотью, из пасти валил густой пар. Янтарные глаза Аргента светились мрачным удовлетворением сытого хищника.

— Путь свободен, Виктор… — пророкотал ящер, складывая крылья. — Железные люди более не шумят. Спирт Фомы был добр, он горел в моей груди ярче их городов. Теперь я буду спать. Не буди меня, пока твой Тракт не дойдет до холодного моря на севере.

— Спи, Аргент. Твоя дань будет доставлена в срок. — Кивнул в сторону оставшихся бочек. — Ты сделал то, что не под силу тысяче баллист. Порядок благодарен тебе за тишину.

Направился к Мастеру Фоме и Джованни, кои уже разворачивали измерительные инструменты у края обрыва.

— Внимайте! — Голос разнесся над притихшим войском. — Путь открыт. Фридрих мертв, его армия — прах. Механизм Империи сломлен, и на его месте мы воздвигнем новый чертеж. Мастера, начинайте разметку спуска. Тракт должен войти в Инсбрук к рассвету. Кнехты, занять высоты. Любое сопротивление в окрестных лесах подавлять решительно. Мы несем мир, выжженный в камне.

Работа закипела мгновенно.

Панцирники Штарка, более не опасаясь вражеских стрел, начали спуск в долину. Алебарды блестели в сумерках, отражая отблески догорающего города внизу. Отроки-инженеры катили перед собой нивелиры и отвесы, прокладывая линию будущей дороги прямо по слою еще теплого пепла.

Остался один на вершине перевала.

Холодный ветер рвал воротник, но внутри пульсировала уверенность. Проклятие научило главному: история пишется теми, кто не боится использовать древнюю мощь ради великой цели. Старая Европа гибла в огне драконьего пламени, чтобы возродиться из пара и стали.

Спрыгнул вниз по склону.

Сапоги глубоко увязали в пепле, коий когда-то был рыцарской славой. Было плевать. Впереди ждала Германия — огромная, дикая, готовая к переустройству. Тракт змеился следом, неумолимый и вечный. Сила разума торжествовала на руинах суеверий.

Инсбрук догорал, становясь первой точкой на карте Нового Мира. Зима тысяча двести пятьдесят первого года входила в свою истинную, ледяную и стальную стадию.

— Владыка! — Джованни окликнул, указывая на остов главной башни города. — Камень там закалился в пламени Аргента. Он стал прочен, точно алмаз! Нам более не надобно везти известь из Мессины! Мы построим школу прямо на этом фундаменте! Обожженная глина и оплавленный гранит станут нашими лучшими союзниками!

— Стройте, — отозвался, не оборачиваясь. — И не забудьте про лабораторию для Фомы. Ему надобно изучить состав драконьей желчи. Нам нужно пламя, коие мы сможем носить в бутылках и метать из трубок. Если небо дало нам силу, мы должны научиться её разливать по сосудам.

Скользнул во тьму наступающей ночи. Будущее Европы было начертано огнем и сталью, и чернила на сей карте были замешаны на пепле павших империй. Порядок не ведал жалости, но он обещал ясность. И этого было достаточно.

Золотистое марево полуденного зноя дрожало над Апеннинским полуостровом, превращая древнюю землю в раскаленную наковальню, на которой ковалась новая судьба человечества. Время здесь более не измерялось звоном церковных колоколов или сменой царствований; оно подчинялось мерному ритму паровых поршней и безупречному бегу теней по мраморным циферблатам солнечных часов. Италия, стянутая в корсет базальтового Тракта, замерла в созидательном покое, превращаясь из лоскутного одеяла феодальных владений в единый, пульсирующий разумом организм.

Сделал шаг по плитам Форума, где некогда вершилась история великих цезарей.

Воздух Рима, очищенный от смрада вековой нищеты и гнилостных испарений Тибра, ныне благоухал свежим известковым раствором, сосновой стружкой и едким, бодрящим духом спиртовых дистиллятов. Порядок, принесенный волей бессмертного зодчего, впитывался в камни вместе с теплом летнего солнца. Старые, покосившиеся лачуги, в которых поколениями ютились нужда и суеверия, безжалостно сносились, уступая место прямым, как полет стрелы, улицам и просторным домам из белого камня. Рим более не нуждался в молитвах о спасении; он обрел спасение в точном расчете и чистой воде.

Взору открылось величественное здание Академии Разума, воздвигнутое на фундаменте старой базилики. Огромные окна, застекленные прозрачным венецианским листом, впускали внутрь потоки света, освещая бесконечные ряды чертежных столов.

Направился под высокие своды, где тишина нарушалась лишь скрипом перьев и приглушенными спорами отроков.

В центре зала, у исполинской доски из темного сланца, замер Джованни. Старший ученик, чье лицо за время великих трудов обрело суровость и глубину, свойственную зрелым мужам, лихорадочно вычерчивал схему гидравлического пресса. Вокруг теснились дети вчерашних пахарей и наемников. В расширенных зрачках юнцов горело не суеверное поклонение демонам, а жадное, хищное любопытство