Для тебя бессмертный III - Сим Симович

Работа по преображению человеческого естества только начиналась. Предстояло еще много трудов, прежде чем плоть станет столь же надежной, как стальной брус, а разум — столь же острым, как игла циркуля. Италия становилась живым манифестом новой эры, и Виктор Крид был готов ковать эту эру до тех пор, пока само время не склонится перед его волей.

Вечерние сумерки опустились на Рим, но город не погрузился во тьму. На главных площадях уже вспыхивали масляные фонари, озаряя ровные камни мостовой. Порядок торжествовал, и в этом торжестве не было места увяданию.

— Джованни! — окликнул, не оборачиваясь. — Подготовь чертежи первой типографии. Пора переносить знания со свитков на тысячи листов. Нам нужно, чтобы «Основы Механики» лежали в каждом доме. Мы зальем этот мир светом разума, пока старые короли не ослепнут от его блеска.

Стужа в отрогах Тирольских гор кусалась зло и споро, пробираясь под изорванные подкладки некогда роскошных сюрко. Ветер, пропитанный едким запахом паленой шерсти и плавленого металла, завывал в расщелинах, точно оплакивая величие Священной Римской Империи. В недрах неглубокой пещеры, у сиротливого костерка, едва теплившегося на костях сушняка, сгрудились те немногие, кого пощадило серебряное пламя.

Граф Людвиг Тирольский, чей род веками держал ключи от этих перевалов, ныне походил на нищего бродягу. Левая половина лица графа превратилась в багровую корку, а рука, некогда уверенно сжимавшая тяжелый меч, бессильно висела плетью. Напротив, укутавшись в обгоревший плащ, застыл барон Ульрих — юноша, чьи глаза навсегда остались там, в долине Инна, в ослепительно белом мареве драконьего дыхания.

— Бог отвернулся от нас, — прохрипел Людвиг, и голос его напомнил скрежет ржавого железа о гранит. — Или Его вовсе не было там, над Инсбруком. Только небо, ставшее серебряным, и смерть, коя не знает ни сострадания, ни чести.

Барон Ульрих дернулся, точно от удара хлыстом. Пальцы юноши судорожно скребли камень пола.

— Это не была война, синьор… — шепот барона едва пробивался сквозь вой метели. — Рыцари франков… Цвет христианского воинства… Они даже не успели опустить забрал. Железо текло по их телам, точно воск со свечи. Я видел, как граф де Монфор пытался вознести молитву, подняв распятие, но пламя сожрало его вместе с верой прежде, чем он закончил «Pater Noster».

Людвиг сплюнул густую, темную кровь в костер. Пламя обиженно зашипело.

— Тот, кто пришел из Мессины, не ищет нашей крови ради славы, — граф прикрыл единственный уцелевший глаз. — Он ищет тишины. Выжженной, мертвой тишины, на коей он начертит свои богомерзкие линии. Вы видели их пехоту? Этих панцирников в вороненой стали? Они не кричат боевых кличей. Они молчат, точно тени. И их отроки… Дети, кои вместо молитвенников держат медные трубки и циркули. Они замеряли глубину пепла, пока наши братья еще догорали в своих латах.

В пещере воцарилось тяжелое, удушливое молчание. Каждый из выживших вспоминал то утро. Серебряную искру в небесах, превратившуюся в исполинского зверя. Аргент не просто жег; он выжигал саму память о прошлом.

— Император Фридрих был последним, кто удерживал этот мир от падения в бездну, — Ульрих поднял голову, и в свете углей блеснули слезы. — Теперь же бездна пришла сама. Она одета в базальт и пахнет известью. Вы слышали этот гул, граф? За лесом?

Людвиг кивнул. Этот звук преследовал их весь путь через скалы. Монотонный, ритмичный стук множества молотов. Тракт. Богомерзкая дорога Крида, коя росла прямо на глазах, вгрызаясь в плоть гор. Там, где вчера еще была непролазная чаща, ныне ложились ровные, черные плиты.

— Дорога не остановится, — изрек Людвиг. — Она дойдет до наших замков, до наших деревень. И в каждом городе, коий он захватит, Крид воздвигнет свои Академии. Я видел пленных рыцарей… Те, кто выжил, ныне таскают камни под бичами отроков-инженеров. И самое страшное, барон… Самое страшное — они не бунтуют. Они смотрят на эти чертежи с тем же ужасом и восторгом, с каким смотрят на лик антихриста.

— Говорят, в Италии люди более не умирают от лихорадки, — подал голос из темноты старый сержант, кутавшийся в лохмотья. — Говорят, Крид дает им воду, чистую, точно горный хрусталь, и лечит раны огненным вином. Что их отроки читают книги, а не псалмы, и знают, как движутся звезды…

Людвиг резко обернулся, и в его единственном глазу вспыхнул остаток прежней ярости.

— Чистая вода не заменит спасения души, болван! Что толку в долгой жизни, ежели она превращается в служение машине? Крид не просто убивает нас. Он стирает саму суть рыцарства. Кому нужны наши замки, ежели его баллисты сносят их за один час? Кому нужны наши клятвы, ежели его расчеты вернее любого слова чести?

Ветер снаружи усилился, принося звуки далекого парового свиста. Где-то там, внизу, во тьме долины, двигались исполинские механизмы Мастера Фомы. Тракт неумолимо полз на Север, сжирая старую Германию.

— Мы — призраки, — прошептал барон Ульрих, глядя на свои обожженные ладони. — Мы — обломки кораблекрушения в океане, коий решил замерзнуть и стать ровной дорогой.

— Нет, — Людвиг поднялся, опираясь на обломок копья. — Мы — свидетели. Свидетели того, как умирает Бог под пятой геометрии. Ежели кто из нас выживет, пусть донесет до Парижа, до Лондона, до самых окраин: Зверь из Мессины не ищет земель. Он ищет переустройства самой плоти мира. И против его серебряного дракона и стальных машин нет иного щита, кроме полного забвения.

Граф вышел к самому краю пещеры. Внизу, в разрыве облаков, светилась огнями стройка. Инсбрук более не был городом; он стал узлом. Гигантским, светящимся масляными фонарями узлом в паутине Крида. Ровные ряды новых домов, дым мануфактур и черная лента Тракта, уходящая за горизонт.

Дождь над Парижем шел вторую седмицу — тяжелый, серый, пропитанный холодом осенней Сены. Вода стекала по горгульям собора Нотр-Дам, превращая их каменные оскалы в маски вечного плача. В чертогах Лувра, за высокими стрельчатыми окнами, затянутыми бычьим пузырем и редким слюдяным листом, царил сумрак, коий не могли разогнать даже дюжины восковых свечей.

Король сидел у камина, набросив на плечи тяжелую мантию,