Для тебя бессмертный III - Сим Симович

подбитую горностаем. Пальцы, привыкшие сжимать эфес меча и четки из ливанского кедра, ныне зябко тянулись к огню. Поленья трещали, выбрасывая снопы искр, но тепло казалось притворным, неспособным согреть душу, омытую ледяным ужасом последних вестей.

На столе, рядом с золотым кубком, лежал свиток. Пергамен был опален по краям, а текст, начертанный дрожащей рукой выжившего клирика, повествовал о вещах, кои не могли уложиться в разум христианского монарха. Инсбрук пал. Не в честном бою, не под грохот стенобитных машин и не после долгой осады. Он просто перестал существовать, обратившись в озеро расплавленного камня и седого пепла.

Направился к окну, вглядываясь в пелену дождя.

Внизу, во дворе, замерзшие стражники кутались в плащи, а над городом высились шпили церквей. Вся эта мощь, всё благолепие Франции ныне казались хрупкими, точно кружево в руках великана. С севера и востока доносились слухи о «Звере из Мессины», о человеке, коий не ищет спасения души, но ищет власти над самой материей мира.

— Вы слышали, сир? — голос великого магистра тамплиеров, стоявшего в тени гобелена, был глух и полон подавленной ярости. — Говорят, рыцари Лиги горели в своих панцирях, точно дрова в печи. Говорят, серебряная тень накрыла небо, и само солнце померкло перед дыханием ада. Фридрих мертв, и Империя ныне — лишь пепелище, на коем Крид кладет свои ровные черные плиты.

Король обернулся. Лицо его, бледное и осунувшееся от постов и бдений, ныне выражало лишь безмерную усталость.

— Плиты… — прошептал Людовик. — Все говорят о дороге. О Тракте, коий растет из земли подобно каменному змею. Мне сказывали, что в Италии люди более не боятся ночи. Что улицы Рима сияют масляным светом, а вода течет в дома по трубам, лишенная всякой скверны. Что отроки в школах Крида не учат «Credo», но учат силу рычага и векторы тяги.

Сделал уверенный шаг к столу, коснувшись пальцами опаленного свитка.

— Магистр, скажите мне… Может ли быть так, что Бог покинул нас? Что этот бессмертный зодчий нашел иной путь к раю — путь, построенный не на молитвах, а на базальте и паре? survivors шепчут о «рычаге», коим Крид обещал перевернуть землю. Они говорят о «гигиене», коя продлевает жизнь плоти до ста зим. Что есть наш мир перед лицом такой ереси, ставшей истиной?

Магистр вышел на свет, и блеск его кольчуги показался тусклым, почти ничтожным.

— Сие не ересь, сир. Сие есть конец времен. Посланцы из Прованса вещают, что купцы более не хотят платить за благословение путей. Они хотят Тракт. Они видят, как по гладкому камню повозки Фомы летят без лошадей, изрыгая белый дым. Наше рыцарство — цвет Франции — готовится к войне, но как воевать с тем, кто бьет за версту свинцовым шаром и выжигает целые полки огненным дыханием дракона? Тяжелый доспех стал ныне не защитой, а смертной ловушкой.

Людовик тяжело опустился на резное кресло. Взор его был устремлен в огонь камина. Он вспоминал свои молитвы, свои клятвы защищать веру. Но вера требовала чудес, а Крид предлагал расчет. Чудо было редкостью, милостью, снисходящей на единиц. Расчет же был общедоступен, ясен и холоден.

— Мне принесли отчет о лекции в Риме, — негромко произнес король. — Крид поднял тысячефунтовый камень одним движением ладони, используя кусок стали и точку опоры. Он сказал ученикам, что здоровье — есть техническое состояние плоти. Что мы — детали механизма. Магистр, вы понимаете весь ужас этих слов? Ежели человек — деталь, то Бог — лишь механик, коего можно заменить лучшим мастером.

Направился к камину, бросив в пламя сухую щепку.

— В Инсбруке дракон Аргент сожрал рыцарей Лиги не ради крови, а ради места. Крид строит там Академию. На костях наших братьев он возводит залы, где будут изучать состав драконьей желчи и силу кипящей воды. Он не желает земель — он желает переустройства самой человеческой природы. В Италии люди живут долго, сытно и в тепле. И за этот комфорт они готовы отдать свои души без остатка.

Король замолчал, и тишина в зале сделалась гнетущей. Слышно было, как дождь неистово бьет в стены Лувра, точно пытаясь смыть саму память о прошлом величии.

— Мои бароны требуют похода, — продолжил Людовик. — Они жаждут славы и отмщения. Но я вижу чертежи, кои присылают наши лазутчики. Я вижу баллисты, выпускающие двадцать болтов в минуту. Я вижу мушкеты, пробивающие любой панцирь. Наше войско — это лес, ждущий лесного пожара. Мы — призраки прошлого, магистр. Мы стоим с мечами против пара и с молитвами — против математики.

— Значит, вы не выступите, сир? — в голосе магистра послышалось горькое разочарование.

— Я выступлю, — Людовик поднял голову, и в глазах его сверкнул остаток королевской гордости. — Но не с мечом. Я вышлю посольство. Я хочу знать… Я должен знать, есть ли в этом новом мире место для чести. Или же мы все обречены стать лишь смазкой для шестерен в исполинской машине Виктора Крида. Пошлите гонцов к границам Италии. Пусть ищут встречи с Джованни или самим Фомой. Предложите золото, предложите мир. Мы должны понять, как строить свои дороги, прежде чем дорога Крида перечеркнет Францию.

Магистр поклонился и вышел, оставив короля наедине с тенями.

Людовик снова подошел к окну. Дождь не утихал. Париж казался ныне маленьким, тесным и грязным. Король вспоминал слова о чистой воде и теплых полах. Он представлял свои города, избавленные от лихорадки и голода. И в глубине сердца, в самом потаенном его уголке, жило страшное, греховное желание: увидеть этот Тракт своими глазами. Коснуться гладкого базальта, почувствовать мощь пара и, быть может, перестать бояться неизбежной смерти от немощи.

Направился во тьму своей спальни Людовик. Завтра должны были начаться сборы посольства. Король Франции решил вступить в спор с бессмертным трикстером не на поле брани, а на поле познания. Ибо он осознал: старый мир рухнул в тот миг, когда первая плита Тракта легла на землю Сицилии. Всё прочее было лишь агонией.

В ту ночь королю снились не ангелы и не святые. Ему снились ровные ряды масляных фонарей, уходящие за горизонт, и серебряная чешуя дракона, отражающая