Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

Они ждали команды «Мотор!».

Команды пока не было.

Георгий Александрович Савельев стоял в стороне от камеры и разговаривал с главным оператором Семёнычем. Судя по лицу режиссёра — разговор был не из приятных.

— Значит, парит? — спросил Савельев убитым голосом.

— Парит, Георгий Александрович, — кивнул Семёныч. — Я с утра в третьем павильоне был. Вода тёплая, воздух холодный. Физика. Пар столбом. Снимать никак не возможно, пар преломляет свет, сами понимаете.

— И что делать?

— Ничего. Летом снимать. На натуре. Настоящая река, настоящее солнце…

Савельев схватился за голову.

— Правда жизни… — простонал он. — Я хочу правду жизни! А мне подсовывают парящую воду и хромакей! Где подлинность⁈ Где искусство⁈

— В июне, Георгий Александрович. На натуре.

— Жорж! — донеслось с кровати. Мишель приподнялась на локте. Грудь качнулась. Костя Лавров издал сдавленный звук и уставился в потолок с удвоенной силой. — Мы долго будем лежать? У Андрэ судорога скоро начнётся, la pauvre chose a peur d'être touché… (боится прикоснуться, бедненький…(фр))

— Une minute, Michelle! (Одну минуту, Мишель!(фр)) — Савельев махнул рукой. — Семёныч, значит так — сцену с крестьянками переносим на лето. Официально.

— Записал.

— Георгий Александрович! — Людочка подбежала к режиссёру, старательно не глядя в сторону кровати с полуобнаженной Мишель, которой казалось одной было комфортно на площадке. — К вам посетители!

— Какие ещё посетители⁈ Я работаю!

— Из этой вашей волейбольной команды. Федосеева и Волокитина. Говорят — срочно.

Савельев поморщился. Потом в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Федосеева? Валентина? Наша крепостная Варвара?

— Она самая.

— Зови.

Дверь павильона открылась. Первой вошла Маша Волокитина — невысокая, крепко сбитая, с цепким взглядом капитана. За ней — Валя Федосеева и Алена Маслова.

Валя сделала три шага и остановилась как вкопанная.

Прямо перед ней, в круге софитов, на кровати с балдахином лежала голая по пояс женщина. Красивая. Французская. Совершенно не смущённая этим фактом.

— О! — сказала Мишель, заметив вошедших. Она помахала рукой с кровати. — Mes joueuses de volley-ball préférées! Bienvenue! Et où est Lilya? (Мои любимые волейболистки! Добро пожаловать! А где Лиля?(фр))

— Стоп, — сказал Савельев. — съемочная группа — перерыв пять минут. Накиньте что-нибудь на нашу француженку… чтобы не замерзла…

— Перерыв, — выдохнул Андрей Викторович Холмогоров, лауреат Ленина и сел, отвернувшись от Мишель. Устало потер лицо.

Мишель потянулась — медленно, по-кошачьи — и села на кровати. Прикрываться она по-прежнему не собиралась. Взяла со столика сигарету, закурила. Кто-то из съемочной группы предложил ей накинуть на плечи плед, но она отрицательно помотала головой, мол не холодно.

— Георгий Александрович, — начала Маша, — нам нужно поговорить.

— О чём же?

— О съёмках. Нам нужно их перенести. Команду пригласили на товарищеский матч. В Прагу. Через восемь дней выезд.

— В Прагу? Чехословакия?

— Она самая.

Савельев помолчал. Посмотрел на Валю — та по-прежнему изучала потолок. Посмотрел на Мишель — та курила, совершенно расслабленная.

И тут в его глазах зажёгся огонёк.

— Любопытно, — сказал он. — Очень любопытно. Знаете, я как раз собирался переносить сцену с крестьянками на лето. Пруд парит, снимать невозможно.

— То есть вы согласны? — Маша приподняла бровь.

— Не так быстро. — Савельев поднял палец. — У меня есть условия.

— Какие?

Савельев подошёл к Вале. Та наконец опустила взгляд с потолка — и тут же пожалела об этом, потому что в поле зрения снова попала Мишель, которая курила, пуская кольца дыма в потолок.

— Валентина, — сказал Савельев проникновенно, — ваша сцена. С барчуками. Мне нужна правда жизни.

— Я знаю, — выдавила Валя. — Вы хотите, чтобы я снималась без… без…

— Без условностей! — подхватил Савельев. — Без этих ваших наклеек и телесного белья! Это же девятнадцатый век! Крепостная крестьянка! Какое телесное белье? Все же поймут!

— Но…

— Валентина! — Савельев развернулся и указал на Мишель. — Посмотрите на неё! Вот — профессионал! Человек из Франции приехал! Из самого Парижа! И что? Стесняется? Прикрывается? Требует закрытую площадку⁈

Мишель выпустила струйку дыма и помахала рукой.

— Bonjour, — сказала она Вале. — Не переживай, chérie. Первый раз всегда страшно. Потом… tu t'y habitueras, привыкнешь…

— Вот! — Савельев воздел руки. — Слышите⁈ Привыкаешь! Это искусство, Валентина! Высокое искусство! Мишель понимает! Почему вы не понимаете⁈

Валя открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Мишель — та сидела на кровати, курила, и выглядела так, словно быть голой перед двадцатью людьми было для неё совершенно естественно.

— Она… француженка, — сказала Валя наконец.

— И что⁈

— У них там… по-другому.

— Что — по-другому⁈

— Всё, — сказала Валя и сложила руки на груди: — нипочем я голой сниматься не буду!

— Как мы назад приедем — так она и снимется. — сказала Алена.

Глава 11

Мятая тетрадь с надписью —

СЦЕНАРИЙ ДОКУМЕНТАЛЬНОГО ФИЛЬМА «ТОВАРИЩЕСКИЙ МАТЧ»

СЦЕНА 1

ЭКСПОЗИЦИЯ — КАЗАНСКИЙ ВОКЗАЛ, МОСКВА — ДЕНЬ

Музыка: что-то ритмичное, бодрое. Может, джаз.

Общий план сверху. Площадь трёх вокзалов. Осеннее солнце пробивается сквозь облака. Жёлтые листья на мокром асфальте. Толпы людей, такси, автобусы, носильщики с тележками.

Камера плавно опускается к зданию Казанского вокзала. Башня с часами. Стрелки показывают без четверти двенадцать.